Обращаться с осторожностью

— И что бы ты сделал, позвони я тебе? Пораньше ушел бы с работы? Минус один день из зарплаты, а значит, дела бы у нас стали еще хуже.

Моя шея напряглась сильнее. В этом проклятом иске, словно невидимыми чернилами, был сокрыт подтекст, который будет записан в каждом судебном документе: «Шон О’Киф не зарабатывает достаточно денег, чтобы обеспечить специальные потребности дочери… поэтому все этим и закончилось».

— Знаешь, что я думаю? — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Поменяйся мы местами: если бы с Уиллоу оказался я, когда она травмировалась, и я бы не позвонил тебе, ты пришла бы в бешенство. И знаешь, что еще я думаю? Причина, по которой ты не позвонила, никак не связана с моей работой или разряженным телефоном. Ты сама это все придумала. Ты делаешь все, что, черт побери, пожелаешь, когда, черт побери, пожелаешь, независимо от моих слов!

Я вылетел из дому в направлении внедорожника, который ждал меня на подъезде, — не приведи Господь мне раньше уйти со своей смены!

Вцепившись в руль, я случайно просигналил. От этого шума Шарлотта подбежала к окну. Ее лицо выделялось на фоне окна крохотным белым овалом с размытыми чертами.

Я сделал Шарлотте предложение с помощью птифура. Пошел в пекарню и попросил написать по букве на каждом пирожном: «ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ», а потом перемешал их и разложил на тарелке. «Это головоломка», — сказал я ей. Нужно поставить буквы по порядку.

«ВЫХОД АМНЕЗИЯ», — составила она.

Шарлотта все еще стояла у окна, глядя на меня со скрещенными на груди руками. Я видел в ней ту девушку, которую попросил попытаться еще раз. Но я уже забыл выражение ее лица, когда она собрала предложение правильно.

Когда тем вечером мама позвала меня на обед, я шла с энтузиазмом приговоренного к смертной казни. Не нужно было приглашать Эйнштейна, чтобы понять: в этом доме никто не был счастлив, а виной всему тот поход в адвокатскую фирму. Родители неприкрыто кричали друг на друга. Три часа назад отец уехал, потом вернулся, а мама замешивала мясной пирог и плакала, ты тоже хныкала. А я делала то, что и обычно, когда тебе было больно: надевала наушники и добавляла громкости.

Я поступала так не потому, что хотела спрятаться от тебя. Так думали родители: что я не умею сопереживать. Переубеждать их я не собиралась, но дело в том, что я нуждалась в музыке! Мне нужно было отвлечься от того, что ты плачешь, а я не могу тебе помочь. От этого я ненавидела себя сильнее.

Когда я спустилась, все сидели за столом, даже ты в своих «ортопедических штанах», с привязанной к груди рукой. Мама нарезала тебе мясо на квадратики, похожие на почтовые марки. Я вспомнила, как ты была маленькой и сидела на стульчике для кормления.