С мейсе Райкконен что-то не так

Я потянулась за подушкой, чтобы устроить его поудобнее, и тут мой взгляд упал за кресло…

В фарфоровой чашке чернела кофейная гуща. В парное ей блюдечко была воткнута по центру наполовину выкуренная сигара. И рядом стояла початая бутылка лучшего бренди из хозяйских же запасов.

– Ах ты, паршивец мелкий! – выругалась я в полный голос, и всё умиление разом слетело.

Паршивец дёрнул ножкой, но даже не проснулся.

Нет, зря я выпоротник не купила. Эричек сладко почмокал губами, и у меня рука не поднялась выдать ему очередную затрещину. Ладно, спи уж, утром получишь по полной…

Утром меня разбудил восхитительный аромат жареной грудинки и кофе. От Моры такой любезности не дождёшься: она считает, что поедание умерщвлённой плоти животных – издевательство над её неспособностью обрести покой. Если не в земле, так хотя бы в чужом желудке. При этом убоище страшно не любила Генриетту за то, что та отпугивала крыс и мышей от дома и тем самым мешала ей развоплотиться преждевременно.

Может, тогда не сразу прибью мальца за вчерашний кутёж, если так расстарался.

– Тётенька Уна, завтракать айда! – радостно пропищал Эричек, но голос его внезапно дал хриплого петуха и мальчонка, ойкнув, схватился за горло.

– Так тебе, оглоед. Будешь знать, как сигары курить, – мстительно сказала я, потирая спросонья глаза.

А когда протёрла, то не поверила им. Эричек за ночь будто вымахал на добрый десяток сантиметров. Над верхней губой у него проклюнулся трогательный пушок, брови стали гуще и темнее. А когда я отняла руки от его горла, то заметила намечающийся кадык. Вот тогда и перепугалась. Может, это я его неосторожным словом покрыла? Да вроде нет…

Я наскоро ощупала гладкий лобик, раздвинула веки пальцами и заставила его показать язык.

– Ел что-то незнакомое? Ягоды; может, листья жевал? Растунции срывал какие-нибудь? Ну, отвечай! – набросилась я на него. – Говорила же тебе стороной их обходить, пока полезные от вредных отличать не научишься!.. Чёрт, это какие же такой стремительный рост могли вызвать?!..

– Ы-аээээ-а, – увернулся Эричек от засунутой в рот серебряной ложки.

Горло было в порядке, не покрасневшее, да и хрипел и кашлял он не так, как это было бы от выкуренной сигары.

– Да всё хорошо со мной, тётенька, – потупил он глазки. Нет, голос был не просто хриплый… А ломкий и менял тональность на каждом слове. Как у подростка. – Пройдёт всё скоро, не переживай ты так. Тебе и дяденька Скоропут сказал, что всё обойдётся.

– Голова не болит? – всё наседала я. – Кости не ломит? Господи, да что ж ты сожрал такого… У тебя ведь рот не закрывается: постоянно жуёшь, всё подряд в него тащишь.

Паршивец и сейчас уже подъедал яичницу со сковородки, водружённой на стол. Скоропут, точно! Ну, дядька, не отвертишься.