Руины веры

— Хорошо, — повторяет Кесседи. Сгребает рюкзаки. Сжимает лямки в кулаке. — А что с нами? — легкий кивок в мою сторону.

— Затеряйтесь где-нибудь, — говорит Гил. — Начнется шумиха. Дороги перекроют. Флайерам тоже запретят заходить на территорию столицы. Переждете до завтра, потом идите на обычное место встречи. Мы вас заберем. В полдень, — стреляет глазами в мою сторону: — Как будете делить награду, разбирайтесь сами, — намек Кесседи, что пора бы со мной разделаться.

— Разберемся, — обещает Райан.

— Тогда лады, — Гил расплывается в улыбке. — В добрый путь. Сантьяго уже вывел флайер. Собирайтесь.

Райан кивает, и мы выходим из кабинета со смертельной ношей.

48.

Проклятые напряжены, но, кажется, не вызывают своим поведением подозрений. Они и должны быть взволнованы, им же поручили важное задание — доставку ценного груза.

Этот полет кажется мне вечностью. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Закрываю глаза.

— Это мне? — растерянно спрашивает дядюшка, рассматривая свой портрет, выполненный в черно-белых тонах.

Он очень похож на человека, изображенного на рисунке. Вот только улыбка другая. Мужчина на портрете улыбается слишком широко. Слишком жизнерадостно. Квентин так не умеет.

— Конечно, тебе, — смеется девочка. — Это же ты!

Дядюшка крутит рисунок в руках. Склоняет голову то вправо, то влево. Прищуривает оба глаза по очереди. Всматривается.

— Совсем не похож, — выносит вердикт.

— Похож, — спорит юная художница. — Только улыбка не твоя. Но мне очень хочется, чтобы ты научился смеяться.

— Ну, это вряд ли, — отзывается дядя. — Но спасибо.

Девочка внезапно повисает у него на шее. Целует в щеку.

— Ты лучший дядя на свете! Я тебя люблю!..

Смаргиваю слезы. Хорошо, что у моей кепки широкий козырек.

Девочка любила рисовать. Она даже ходила в художественную школу. Мир казался ей прекрасным и удивительным. Девочка не умела рисовать реальность. Она всегда приукрашивала действительность и изображала то, что хочет видеть. Как в портрете дяди.

Интересно, он выбросил этот листок, стоило ей выйти за дверь?

Девочка. Столько лет она была мертва. И мне легко удавалось четко разграничивать себя и ее. Она — умерла, я — живу. Теперь все слишком сложно. Больше не знаю, кто я. Точно не та девочка, но больше не могу отрицать — я была ей. А кто теперь — это слишком сложно даже для меня.

Флайер идет на посадку. Встряхиваюсь. Не время для меланхолии.

Выходим. Сантьяго взмывает ввысь.

Все. Мы предоставлены сами себе.

Проклятые замирают, ожидая команды. Жадно заглядывают Райану в глаза.

Кесседи вставляет наушник в ухо. Тоже замираю. Если Коннери обманул, и обратной связи не будет…

Но опасаюсь зря. Лицо Райана расслабляется.

— Да, на месте, — говорит невидимому собеседнику. — Хорошо. Отпускаю, — кажется, пока на этом эфир закончен.