Руина

Простившись с гетманом, Кочубей крепко обнялся с Мазепой и отправился в путь.

Но в Крым нельзя было ехать с пустыми руками, а у Дорошенко уже не было ничего… В Чигирине наступала такая нищета, что даже гетман нуждался в самом необходимом. Кладовые, каморы гетманские все были пусты…

Впрочем, у Дорошенко в Чигиринском замке находилось еще пятнадцать пленных, и вот страшная мысль — послать этих пленных в «басарынок» татарскому хану — овладела его душой.

— Я возвращу их потом… я выкуплю, — повторял он на все убеждения Мазепы, — другого нет у меня ничего…

Для охраны Мазепы гетман дал ему в провожатые девять татар из находившегося еще при нем татарского отряда.

Дорошенко еще раз передал Мазепе устно свои наставления и горячо прижал его к своей груди.

— Ты единственный у меня друг, — произнес он дрогнувшим от внутреннего рыдания голосом, — все отняли у меня… Нищий, нищий я! Только ты еще оплакиваешь меня, несчастного. И за твою беспримерную любовь — я могу заплатить лишь слезами! Но поезжай, друже, хотя я знаю, что я лишь тешу себя несбыточной надеждой, — я сердцем чую, что уже конец, конец всему… Все вижу, все знаю… Чую, что и ты уже не возвратишься ко мне…

— Гетмане, гетмане! — вскрикнул с ужасом Мазепа.

— Не бойся, — отвечал с горькой улыбкой Дорошенко, — не потерял я рассудка. На горе, он еще тлеет в этом черепке. Но прощай, прощай, мой останний, мой верный друже! — Дорошенко крепко обнял Мазепу. — Поезжай… будь счастлив!

— Клянусь тебе, я не покину тебя, гетмане! — произнес с чувством Мазепа, припадая к руке Дорошенко.

— Покинешь, покинешь, — гетман еще раз сжал Мазепу в своих объятиях и произнес отрывисто, не глядя на Мазепу: — Об одном лишь прошу: не проклинай меня!..

Быстро промелькнули перед Мазепой опустевшие села и хутора Украйны. Отряд двигался со всей возможной быстротой, но Мазепе эта быстрота казалась недостаточной, и он беспрестанно торопил своих спутников. Кроме необходимости поспеть поскорее в Крым, им руководило еще и другое чувство. Этой безумной скачкой он словно думал уйти от своих мыслей, от самого себя!

Но это ему плохо удавалось. Словно какой-то страшный кошмар, двигались за ним и христианские пленники, которых он должен был сам отвезти в дар крымскому хану.

Правда, это были ляхи — исконные враги казаков, но это не уменьшало терзаний Мазепы — это были христиане, и он сам должен был предать их в руки басурманам.

Путники достигли южной границы Украйны и въехали в безбрежные Дикие поля. Здесь уже отряд двигался медленнее. Тишина и величие степи подействовали как-то успокоительно на Мазепу; мало–помалу к нему возвратилась его обычная способность владеть собой и трезво смотреть на действительность.