Роза

Значит ли это, что аборт был платой за счастье и женскую свободу? Может быть и так, но материн сожитель сказал мне, что мать избавилась от его ребенка, потому что боялась, что я буду его ненавидеть. Я умела ненавидеть, умею ненавидеть и сейчас. Но мне незачем было ненавидеть этого ребенка, я знаю, что им нужно было найти причину и они не хотели искать ее в себе. Проще всего было обвинить во всем меня. Так и было. Я часто думаю о своих нерожденных братьях, сестрах, дядях и тетках. Все они растворились в земле и стали травой, они стали временем свободы матери, бабки и Светланы.

Я шла и думала, что и мне предстоит делать аборты. Я представила себя лежащей на гинекологическом кресле с раздвинутыми ногами. Что чувствует женщина, которую скоблят изнутри? Я представляла, что на конце специального аппарата для аборта расположены лопасти, такие лопасти я видела, когда мать собирала мясорубку. Я представляла, как электрическая машина с жужжанием входит в мою вагину, и живот начинало тянуть. Конечно, никто не использует такого аппарата для аборта, он был всего лишь частью моей фантазии.

Был мой день рождения, и мне было грустно. Я дошла до киоска, купила матери сигареты и решила не идти гулять с друзьями. Что бы я им сказала? Сказала бы я им, что сегодня у меня начались месячные? Или, может быть, девочка, из которой течет кровь, источает какой-то особенный запах, по которому все понимают, что у нее идут месячные? Изменилось ли мое лицо и тело в тот самый момент, когда впервые созревшая яйцеклетка отслоилась и вывалилась из моего влагалища? Подумав об этом, я осознала, что уже около месяца была той самой девушкой, я была созревшей последние двадцать или двадцать пять дней. Весь декабрь во мне сами по себе происходили процессы, на которые я никак не могла повлиять.

Постояв немного на остановке у киоска, я медленно пошла домой. Стол был пуст, бабка уехала. Мать сказала, что, когда я ушла, бабка еще раз позвонила Светлане и по голосу поняла, что та уже вдрызг пьяная. Бабка изумилась, как Светка успела набраться за пятнадцать минут, быстро собрала контейнеры с тортом и салатом и побежала на остановку. Мать, убрав посуду, села покурить у окна. Она удивленно подняла тонкие брови и спросила, почему я не на улице, я ответила, что никого не нашла в фойе ДК, где все тусовались зимой. Мать кивнула и отвернулась. Она выдыхала серый дым и рассматривала дверцу холодильника напротив.

Я помню, как Светлана сказала, что ей принесли камыш, но теперь знаю, что речные растения с коричневым велюровым цветением называются рогоз. Ей принесли три стебля рогоза, и она поставила их в банку на подоконник. Светлана сказала, что камыш нельзя ставить дома, камыш в доме – плохая примета, к беде.