Роза

Как и карие глаза, она досталась ей от отца-татарина. Мне хочется думать, что глаза ее были синими, но они не были синими, синим был блеск ее глаз.

Она лежала на диване, крохотная и вся в мурашках, но было не холодно. Ее кожа покрывалась мурашками произвольно, словно в комнате из пустоты появлялся неведомый ветер и волновал ее своим потусторонним холодом.

Я часто вспоминаю ее ноги и голубоватые коленки. Мне хочется проникнуть в нее, стать ею, почувствовать ее изнутри. Почувствовать ее внутреннее время.

Я постоянно думаю о ней. В Москве было около четырех утра, когда она выдохнула в последний раз. Я ждала ее смерти на протяжении нескольких недель. Туберкулез уничтожил ее легкие, и она дышала маленькими слабыми рывками. Говорила она тихим шепотом.

В Сибири было девять, и ее дочь отпустили с уроков, потому что учительница математики внезапно заболела. Дочь вернулась домой, вошла в комнату к матери, лежавшей на диване, и увидела, как та, обратив к ней глаза (головой двигать она уже не могла), выдохнула и больше не вдохнула.

Я узнала этот взгляд. Он появлялся у нее всякий раз, когда она начинала пить. Когда Светлана пила, она становилась счастливой и авантюрной. Она пела песни и без умолку болтала со всеми. Похоже, эта фотография была сделана на утро после материного дня рождения. Все проснулись с похмелья, выпили по пиву и курили на балконе первую сигарету. Я знаю этот свет и знаю это состояние: утром с похмелья, когда тебе никуда не надо идти. Что-то происходит внутри, и ненадолго ты погружаешься в чувство, что весь мир – это священный приветливый сад. И ты ребенок в этом саду. Хочется длить это чувство и никогда не покидать мир, в котором так много радости и света. Но состояние эйфории длится недолго, поэтому нужно постоянно добирать. Постепенно радость обращается в невыносимое тесное опьянение, из которого нет возможности выскользнуть, и тогда ты продолжаешь пить еще и еще, в надежде вернуть хотя бы миг утраченного рая. К вечеру все превращается в злой бессмысленный кутеж. Потом начинаются драки, ссоры и безумные гуляния. Когда сил совершенно нет, ты падаешь замертво и ранним утром в жгущем веки свете пробуждаешься, все начинается заново. Медленно, день за днем, твоя личность разрушается, ночами ты просыпаешься от тахикардии и приступов тревоги, но выйти из них можешь только еще немного выпив или сказав себе, что так больше продолжаться не может. Я часто себе говорила, что так больше продолжаться не может. Думаю, и Светлана, и мать говорили себе эту фразу, но стоило капле алкоголя попасть в рот, чертова карусель заводилась и все превращалось в один невыносимый день запоя.

Я думаю о своем деде, отце матери и Светланы.