Роза

Источник песни взгромоздился на гору костей и отдается во мне вечным эхом. На ночь я залепляю уши розовыми восковыми берушами, они глушат не все звуки, гомон улицы становится неразличимым, но я чувствую его телом. Я думаю о моряках, и мне кажется, их чудесные сны стоили того, чтобы погибнуть. Иногда я уподобляюсь Орфею и пытаюсь заглушить свое тело письмом. Но письмо конечно, а песни сирен будут звучать, когда я буду лежать в могиле.

Я знала одного пса, бельгийскую овчарку. Он был так черен, что поглощал свет. Он был так красив, что я не могла на него наглядеться. Несколько раз я пробовала сфотографировать его – ничего не получалось. На этих фотографиях все выходило по-своему симпатичным – и стянутый с дивана махровый плед, и царапины на деревянном полу. Но пес на фотографии выглядел как черное неровное пятно. Как будто кто-то вырезал или выжег часть снимка или реальности.

Так бывает, когда смотришь на иссиня-черных грачей. Они расхаживают по талому снегу и иногда останавливаются, чтобы своими горбатыми клювами всковырнуть наст и достать из-под него опавшие семена. Я часто наблюдаю за ними, они гнездятся где-то недалеко от соседнего двора. Грачи прилетают стаей, и кажется, что их тела – это проходы в изнанку мира.

Этот большой черный пес страдал от своей собачьей меланхолии. Часами он мог лежать, растянувшись у дивана с открытыми глазами. Я звала его, но он не откликался, его темные глаза в эти моменты становились светлее от блеска. Это были глаза, которые не видят ничего, кроме внутреннего события. Иногда мне казалось, что пес смотрит и видит там, внутри изящного черепа, свое закольцованное прошлое.

Когда он был совсем юный, никто не мог его угомонить. Еще до прихода гостей пса закрывали в дальней комнате, чтобы он никого не покусал. Однажды, когда я возвращалась из Казахстана в Усть-Илимск, я остановилась у семьи, в которой жил этот пес. Ночью я проснулась от шороха и, открыв глаза, обнаружила, что он выбрался из своей комнаты и пришел посмотреть на меня. Он был удивительной красоты, вытянутый нос и длинная шерсть придавали ему благородный вид. Пес обнюхивал меня спящую. Возможно, он не стал набрасываться, потому что я была беззащитна в своем сне. Может быть, дело было в том, что я, как и он, спала на полу – места для сна не хватало и меня положили на старый матрас. Теперь я проснулась и встретилась с черными глазами овчарки. Пес вздрогнул и отошел. Но, почувствовав мое смятение, сделал шаг вперед. Я протянула ему ладонь, и пес понюхал ее, сделал еще один шаг ко мне. Я не знала, как себя вести, и улыбнулась. Тогда пес забрался на мой матрас и, тихо скуля, улегся мне на грудь. Он тут же уснул, а я лежала, придавленная его черным телом, и вдыхала запах его шерсти.

Не помню, когда не стало этого черного пса.