Роза

И я медленно и тихо проговорила, что ничего не знаю о снах. Мне и самой хотелось сделать вид, что я не слышала ее речи. Но не могла отвернуться от нее и не могла оставить ее одну в этом темном проживании ее беспомощности и горя.

Раньше мне казалось, что тьма, по которой путешествует Светлана, – это неподвижное пространство. Возможно, тьма зарождается за кромкой леса. Там, где начинается непроходимая тайга. Но уехав из Усть-Илимска, я убедилась в том, что это не так. Где бы я ни была и что бы ни делала, она путешествовала внутри меня. Часто она обступала меня произвольно, я оказывалась в самой ее глубине. Наблюдая за собой, я пришла к выводу, что она – неотъемлемая часть меня. Долгое время мне казалось, что, покинув Сибирь, я смогу освободиться от тяжести. Потом мне казалось, что, написав о своем детстве, я смогу поместить тьму в капсулу текста. Но я глубоко ошибалась. Моя тьма – причина письма, но письмом ее не излечить. Писать из тьмы, чтобы ее законопатить, так же глупо, как лечиться от отравления ядовитыми грибами.

Всю свою жизнь я искала место, в котором почувствую себя свободной от тьмы. Я искала это место в других людях и возлюбленных, переезжала из города в город, меняла работы, верила во все подряд, практиковала йогу и путешествовала с эзотериками. Все было напрасно, потому что это было бегство от собственного тела. Мое тело и есть тьма.

Я часто думаю о сиренах. Страшные девы производят звук и усыпляют моряков. Они поют, сидя на груде человеческих костей. Все, кто попал в их плен, были разорваны и съедены. В детстве, узнав об этих мифических существах, я силилась представить звук прекрасный и притягательный, звук, который издают женщины-рыбы, женщины-птицы.

Я представляла их обнаженную грудь и теперь думаю об их коже. Их кожа кровит, музы ощипали их перья и сплели венки. Так древние хтонические существа были унижены более молодыми. Но венки из перьев сирен на головах муз, как влияет на них этот трофей? Неужели, став венками, перья сирен не сохранили своей зловещей природы?

Я думаю о сиренах. Меня завораживает мысль, что они поют всегда. Где-то в море есть место, где звучит их голос. Мне хочется думать, что сирена – это аллегория памяти. Первородная память поет на груде человеческих костей: можно ее не слышать и, как Одиссей, залепить экипажу воском уши или, как Орфей, заглушить пение сирены собственной песней. Но от этого голос сирены не угаснет. Миф гласит, что смертные обрекли на гибель сирен. После того как Одиссей обхитрил этих существ, они бросились в воду и превратились в камень. Хранит ли тот камень песни мертвых сирен? Я не верю в смерть, тем более не верю в смерть песни.

Я знаю, что сирена – это моя память, она звучит в моем теле даже тогда, когда я ее не хочу слышать.