Роза

Светлана спросила у матери, сколько ей наложили швов. Мать сказала, что сразу так и не припомнит, но немного подумав, ответила, что у нее был только один внутренний разрыв и три внешних. Но швы наложили хорошо и уже через неделю она могла спокойно писать. У меня, сказала Светлана вздохнув, ни одного внутреннего, но очень много разрывов сзади, спереди и с боков. Сразу после родов нянечка дала мне седло из скрученной марли размером с полено и сказала, что трусы надевать ни в коем случае нельзя. Туалет на третьем этаже, я еле доходила, и так идти тяжко, а тут еще эта тряпка между ног. А если ее вытащишь, все кровью уделаешь. Я постою на ступеньке, отдышусь и снова иду. А сейчас как, спросила мать. Да никак, ответила Светлана, прокладки меняю каждый час.

Я тихо слушала их взрослые разговоры, и мне было не по себе от той будничной манеры, в которой они обсуждали кровоточащие разрывы на вульве. В детстве у меня часто был диатез на ягодицах и несколько раз случался вульвит. Я знала, что моча, попадая на воспаленную кожу, очень сильно обжигает, и представила, что на моей маленькой вульве есть открытые раны, которые небрежно заштопали черными хлопковыми нитками из бабкиного швейного сундучка. Я представила себе боль, с которой головка младенца появляется из вагины и мне стало страшно за свое тело. Девочка в кроватке заворочалась, и женщины стали говорить шепотом, чтобы ее не разбудить.

Мать говорила мне, чтобы я внимательно следила за тем, как они, взрослые женщины, ухаживают за младенцем. Мать сказала, что и я, когда вырасту, рожу ребенка, такую же маленькую девочку или маленького мальчика. Я пощупала свой живот, и ниже пупка болезненно затянуло. Внутри меня тоже была тьма, и из нее мог появиться ребенок. Этот ребенок, думала я, будет несчастным запуганным человеком. Он или она родится в этот тесный женский мир, в котором все подчинено порядку и общей пользе. В этом мире, думала я, никто не говорит ради того, чтобы их услышали, но все рявкают и поучают. Мы, я и Светлана, были периферийной областью этого мира. Там, где кончались мы, я видела край тьмы. Возможно, думала я, в те дни, когда Светлана лежит на своем диване, внутри себя она путешествует во тьме, краем которой является ее тело. Мы были периферией этого мира, потому что обе были детьми, пусть она была старше меня на пятнадцать лет. Мы были теми, кого было принято опекать. Светлана смотрела во тьму, и, возможно, там, за краем своей жизни, она видела радикальное освобождение от мира, в котором мы были вынуждены быть не по собственной воле, а по праву рождения. Теперь родилась девочка, а Светлана должна была сдвинуться и уступить ей место у края тьмы. Так работал порядок, но Светлана не хотела принять его, и теперь мне казалось, что бабка как бы стала матерью своей внучке.