Ванька-ротный

А что? Старики в деревне завсегда лезут париться на палатья в зимней шапке. Шапку надевают, чтобы не обжечь лысину. Разговор этот специально заводили при Грязнове. Рассказывали специально для него. Смотрели в лоб, не отводя глаза. Интересно, что он будет делать? А он пригнув подбородок к шее очередную насмешку, можно сказать, как плевок в глаза, молча глотал, вставал и уходил сузив брови, как бы озабоченный серьёзными делами. Слова его не пробивали. Он боялся одного, как бы его не зацепил осколок или не прошила пуля. Он видел что все проезжаются на его сечёт, смеются в глаза откровенно, но он не взрывался и не отвечал на насмешки. Он знал, что открой он свой рот хоть один раз, и ему прохода не будет, его заплюют и засвищут. Он молча вставал и уходил в свой отсек, одинокий сортир под открытым небом. Пусть смеются. Пусть порадуют душу. Все равно их скоро убьют! До начальства уже дошло. В политотделе скажут: – Надо прекратить! Смеются над политработником! Примут решение – переведут куда-нибудь в тылы. Сортир моё спасение. Пусть обо мне слух до Пшеничного дойдёт. Он сразу всё поставит на место. Блиндаж, где мы жили, возвышался над снежный полей и торчал как бугор. Вход в блиндаж был расположен в сторону немцев. Небольшое окно тоже смотрело в немецкую сторону. В проход под занавеску могла залететь любая мина, ударить снаряд. Все осколки при взрыве пойдут во внутрь блиндажа. Если над нашими позициями появлялся немецкий самолёт или вдоль дороги взрывался снаряд, Грязнев тут же покидал своё место на нарах к бежал занимать место в сортире. Узкий извилистый проход вел в низину и в сторону. Блиндаж как мозоль торчал на виду, а сортир был на отшибе в снежной низине. Почему бы немцу не ударить по блиндажу? Он видно хочет подловить его Грязнова, когда тот завалиться спать. И Грязнов по ночам ворочался, часто просыпался, навострял уши, прислушивался и ничего не услышав вздыхал. А сортирчик, извините, от блиндажа отстоял далеко. Ни с какой стороны его не видно. Занесён он снегом кругом. Узкая щель.В ней Грязнов помещался впритирку. Сортир не мог привлечь внимание самолета. Кто будет вести огонь из орудия или бросать бомбу по одиночному человеку. Услышав отдалённый гул Грязнов объявлял всем, что у него живот! И бежал поспешно в укрытие с деревянной крышкой. Он сидел там с утра и до вечера. Свежий морозный воздух и ветерок нагонял на его щеках заметный румянец. На воздухе он здоровел. В блиндаже он задыхался. На ночь он ложился на нары, забирался в самый дальний угол, чтобы тела лежавших ближе к двери прикрывали его. – Вам хорошо! – говорил он с обидой. – У вас желудки целы! – А меня вот всю жизнь сквозит! – Вот так всю жизнь и мучаюсь! – Кончай врать Грязнов! И он тут же умолкал.