Ванька-ротный

А ведь он собирался утром привести себя в порядок. (Еще бы! Ему предстояло отправиться в путь.)

Теперь он сидел на лавке и беспокойно ёрзал (на ней). На вопросы он отвечал торопливо, не обдумывая свои ответы. Чувствовалось, что он попав в плен, никак не мог прийти в себя и освоиться с теперешним своим положением. Фамилию, имя, год и место рождения он выпалил на одном.дыхании. Лет ему было около двадцати. Все шло гладко и хорошо. Но когда я спросил его о семье, немец вдруг заморгал глазами, всхлипнул жалостно и заерзал на месте (и неожиданно заревел). Ревел он естественно и вполне натурально. Плакал он от души. Слёзы. Крупные слёзы катились у него по щекам. Он плакал навзрыд, подвывая себе писклявым голосом. Он хотел что-то сказать, пробормотал несколько непонятных, слов слезы несколько раз всхлипнул и заревел с новой силой (и залился опять слезами). Солдаты мои смотрели и (сначала) пожимали плечами, были удивлены и даже опешили. (Плач продолжался)Теперь они смотрели на него снисходительно и даже улыбались. Взрослый мужик, а плачет, как баба. Они смотрели на него, хмыкали и недоумевали.

– Товарищ лейтенант! Пошто он ревёт? Я подождал пока немец немного успокоиться, сможет сказать хоть пару внятных слов. Тогда его можно будет спросить, почему он собственно плачет. Наши его не пинали, прикладом под ребро не толкали, по дороге сюда вели, не били. У нас вообще не было принято издеваться над пленными. Наши солдаты с пленными обращались, как с людьми. Бывали случаи, когда при конвоировании пленного где-нибудь в тылу из-за телег выбегали повозочные и прочие тыловые и замахивались на немца в сердцах, показывая перед дружками свою прыть и патриотические чувства.

– Давай осади назад и полегче! – отстранял их конвоир стволом винтовки.

– Сходи на передок, возьми себе пленного, а потом налетай! А этот не твой! Видал какой прыткий! Тоже, мне тыловая крыса! Причина почему (заплакал этот) ревел немец, нам была неизвестна. И вот он немного успокоился и смотрит жалостно мне в глаза, просит меня, чтобы его отпустили.

– Куда отпустить? В туалет? – переспрашиваю я.

– Нейн-нейн! (нет-нет) Туда к немцам! Домой! На хаузе.

– У меня отпуск! – и он стал торопливо вытаскивать из нагрудного кармана униформы своё отпускное свидетельство. /Урлауб шайн/

– Вот! – тыкал он в бумажку пальцем.

– Я шесть месяцев на восточном Фронте. Мне полонен отпуск. Я вчера получил документы. Я должен ехать домой! Ферштеен зи? – устало доказывал немец.

– Ферштеен! Ферштеен! – отвечая я. Это нам уже ферштейн! «вмец,

– Чаво он говорит? Товарищ лейтенант. – спрашивают меня солдаты.

– Он просит, чтобы мы ого отпустили. Ему нужно ехать домой!

– У него отпуск. Он должен ехать в Германию. (После отпуска он сам к нам вернется).