Роскошная хищница, или Сожженные мосты

Это тоже не добавляло ему оптимизма: одно из колец принадлежало Малышу, это он надел тонкий золотой ободок на руку Коваль в ЗАГСе много лет назад, и теперь она не снимала его, что бы ни случилось. И кольцо, подаренное Хохлом, было надето поверх... «Извини – не могу!», – сказала она тогда, и Женька не смог настоять, не посмел. При всей своей жестокости Хохол вдруг ощутил смысл фразы «болит душа» – именно так называлось то чувство, что он испытывал сейчас, понимая, как мучает своими разговорами любимую женщину, однако остановиться уже не мог.

– Я прошу тебя... – заговорил он хрипло. – Прошу – ну дай ты мне пожить по-человечески, чтоб как у нормальных – семья, ребенок, а? Я ж даже думать не мог в лагере, что когда-то смогу вот так... А ты..."

"– Да, правильно, – обвини меня. Так все делают, – тихо проговорила Марина, поднимая глаза и впиваясь в лицо Хохла сверлящим пристальным взглядом. – Это удобно – Наковальня виновата! А ты? Ты сам? Неужели ты не понимаешь, что делаешь мне так больно, что никакие физические страдания не сравнятся? Можешь ударить меня – и мне не будет так невыносимо, как от твоих слов.

– Марина, Марина, прекрати! – перебил он, опускаясь на колени и беря ее за руки, которые, как всегда, когда Коваль волновалась, сделались ледяными. – Да, я урод, я опять завел за свое... Но ведь невозможно же так – постоянно по покойнику страдать! Ведь рядом-то живые! Живые – Егорка, я, – и нам нужно, чтобы хоть чуть-чуть ты внимания уделяла, хоть иногда просто побыла обычной бабой, забыла, кто ты есть, и вспомнила, что кроме этого ты еще мать и жена, пусть и так, без штампа...

Коваль все-таки заплакала. Слезы падали на Женькины ручищи, бережно сжимавшие ее тонкие холодные кисти, скатывались на пол. Хохол вздохнул и рывком поднял ее, прижал к себе, поднял на руки. Она уткнулась лицом в полосатую майку и всхлипывала, как маленькая. Не выносивший ее слез Женька уже жалел, что завел бесполезный разговор именно тогда, когда Марина сама пришла мириться.

– Ну, прости ты меня, идиота, котенок, – зашептал он ей на ухо. – Вот такой я придурок, хочется мне все время гнезда какого-то... Прости...

– Да нет, ты прав, – всхлипнула она. – Это я... но я не умею, понимаешь, Женька? Я не умею быть другой, я просто не знаю, как это – быть другой...

– И не надо мне другой, придумала тоже, – перебил Хохол, вытирая ей глаза полой халата. – Не надо, все, прекратили гнилой базар. Ты – такая, какая есть, и не будем больше что-то пытаться поменять и поломать.

Марина благодарно поцеловала его, обняла за шею, потерлась носом о подбородок и, прищурившись, спросила:

– Ну, а теперь – споешь?

Хохол расхохотался:

– Да уж куда деваться? Все, расписался в полной своей беспонтовости, так начну хвостом вилять.