Роскошная хищница, или Сожженные мосты

Женька взял еще один аккорд, потом резко оборвал его, хлопнув по струнам ладонью.

– Сыграй еще, – попросила Марина, но он покачал головой:

– Нет, не сыграю. Устал я пуделем твоим быть, Наковальня.

Она от неожиданности дернулась: никогда Хохол не позволял себе звать ее этой кличкой, вообще не произносил в ее присутствии.

– Как ты меня назвал?

– А как заслуживаешь, так и назвал. Ты совсем попутала уже, даже не думаешь, где и с кем, прешь напропалую. А я ведь человек, если забыла, человек – хоть и в «синьках» весь. И мне тоже тепла и любви хочется.

Хохол отложил гитару на кровать, спустил ноги на пол и посмотрел на Марину:

– Ну, чего молчишь, красота неземная? Не прав опять?

– Как же ты заколебал меня своими понтами, Женька, – вздохнула она, пожалев, что не прихватила сигареты. – Ну, чего не живется– то тебе спокойно, а? Постоянно ты хочешь кому-то доказать, что ты первый, единственный... А кому? Мне? Я и так это знаю. Может, себе, а, Женечка? Себе – потому что все никак в это не поверишь?

– Ты опять все перевернула с ног на голову, ну что за натура у тебя такая, Маринка? Я не хотел доказывать кому-то, я просто хотел, чтобы ты перестала цепляться за свое прошлое. Все, нету его – и не будет уже никогда, как бы ты ни старалась! – Хохол встал и подошел к окну, закрыл форточку, из которой тянуло сквозняком.

Она опустила голову, стараясь не плакать. Любое упоминание Хохлом Егора казалось ей кощунством и попыткой заставить ее забыть мужа. Какая-то часть Марининой души подсказывала, что невозможно подпитываться дальше одними воспоминаниями, что нужно оставить все в прошлом и начать жить полноценной жизнью, перестав оглядываться. Но другая... другая настойчиво сверлила сознание мыслью о предательстве. И это было совершенно невыносимо.

Марина понимала, почему так старается сохранить в памяти образ Егора, почему хватается, как за соломинку, за любое воспоминание о нем. При жизни она слишком многого его лишила, слишком мало уделяла внимания, слишком редко бывала такой, как он хотел, слишком, слишком... И всего этого было так много, что Коваль сама себе казалась чудовищем.

Хохол же не был таким деликатным и тонким, как Егор. Он требовал свое сейчас, сию минуту, немедленно, совершенно не считаясь порой с Мариниными противоречиями. Умный по– житейски, наученный жизнью, а не высшими учебными заведениями, Женька интуитивно чувствовал, как надо. Проблема была всегда только в Марине, в ее не всегда понятных Хохлу принципах.

Сейчас у него внутри все переворачивалось, когда он смотрел на скорбно опущенную черноволосую голову, на сложенные на коленях руки с длинными ногтями и двумя тонкими колечками на безымянном пальце.