Клад последних Романовых

— Из Свердловска? — чуть нахмурившись, переспросил Иннокентий.

— Да. Туда вашу маму перевели из Рыбинска.

— Маму! — В этом крике было столько любви, тоски, надежды, что у Демьяна Григорьевича чуть не впервые в жизни сердце от жалости заныло.

— Да. — «Вот ведь теперь и не знаешь, как сказать», — морщился от смущения Демьян Григорьевич.

— Что с ней, где она? Я везде писал, но мне никто ничего не говорит, никто не отвечает!

— Сядь, Иннокентий, — проговорил Демьян Григорьевич, не глядя на мальчика. — Сядь.

Наверное, мальчик по этому тону уже обо всем догадался. Он молча подошел к столу и тяжело, как старик, опустился на стул.

— Мамы твоей больше нет, — как можно мягче, осторожнее произнес Демьян Григорьевич.

— Это правда? Откуда вы знаете? — неожиданно резко, требовательно воскликнул Иннокентий.

— Я был там. Я знаю, — тихо проговорил гость. — Она очень тебя любила и до последнего думала о тебе. Всегда о тебе, — добавил он и не соврал.

Иннокентий сорвался со стула, подбежал к окну и прижался к косяку, спрятал лицо и беззвучно заплакал. Только подрагивающие плечи выдавали его состояние.

— Прости. И вот еще, это ее крестик. Она просила, если смогу, передать. — Демьян Григорьевич порылся за пазухой и вынул оттуда простенький золотой крестик на цепочке. Крестик действительно принадлежал Кобылинской. Только она ему, разумеется, ничего не давала, сам сорвал, когда однажды с допроса волок, уже незадолго до расстрела.

Он подошел к мальчику, вложил в его руку крестик и отошел назад к столу.

Тяжело дался этот день Демьяну Григорьевичу, ох тяжело. Находиться рядом с этим светлым, доверчивым, одиноким ребенком, чью мать они так жестоко и бесчеловечно истязали, оказалось даже для его очерствелого, малочувствительного сердца сущей мукой. Но выдержал, справился."

"Мальчонка без матери не пропал, первое время у знакомых каких-то перебивался, а потом перешел в вечернюю школу, на работу устроился. Одиноко ему, конечно, страшно на белом свете, но вроде тетка у него какая-то есть, то ли родная, то ли так, просто пожалела парнишку, навещает, заботится, и он к ней как к родной тянется. В общем, не пропадет. Бывает, если с родителями такое, так и похуже дело заканчивается. А тут уже почти взрослый. Переживет, уговаривал себя потом Демьян Григорьевич, когда уже на вокзал ехал. У мальчишки он сутки прожил, побоялся задерживаться, вдруг еще с этой тетей Олей столкнется. Она вроде по рассказам баба неглупая, могла и разобраться, что к чему. А так они с парнишкой чаю попили, Демьян до того расчувствовался, что гостинцы на стол вывалил, все, что осталось от харчей, которые жена ему в дорогу собирала. Парнишка хоть и голодный, а ел без жадности, культурно.