Рогатый папа

И еще раз увижу, что ты включаешь телевизор, – выброшу и его с пятого этажа, и тебя вслед за ним. Понял меня? Понял?!

Это громогласное «понял» эхом отзывалось в ушах, даже когда образы несчастливой семьи исчезли из моей головы, а я осознала, что все еще стою в подвале театра, держась за странное дерево.

Мать в детстве тоже частенько доставала меня с учебой, стараясь, как я теперь понимала, реализовать собственные комплексы, но то, что я увидела, было чем-то за гранью разумного.

Вот только что это было?

– Ира, Ирочка… – Герман взволнованно взял меня за руку. – Все в порядке? Ты как-то побледнела. Голова закружилась? Душно? Живот не тянет?

«Он не понял, что я что-то видела», – дошло до меня.

Слабо улыбнулась ему, покачав головой. О том, что это было за видение и что оно означает, я подумаю позже.

– Оступилась просто, – неуклюже соврала. – Так что это за дерево?

– По официальной версии, это нерукотворная статуя богини Терпсихоры, – чуть откашлявшись, произнес мужчина, все еще подозрительно косясь на меня. – Ключи от подвала сейчас есть только у меня, так что хотел с тобой поделиться. Думал, тебе понравится.

– Что в нашем захолустном театре делает статуя древнегреческой богини? Да к тому же нерукотворная, – с сомнением протянула я.

Нерукотворная – это, вроде как, значит «сама по себе выросла»?

Странное, странное дерево. Живое. По крайней мере, пара листочков на нем есть. Но если с водой все более-менее ясно, то откуда оно берет свет? Или чем там оно питается вместо фотосинтеза?

– Наш, как ты выразилась, захолустный театр носит гордое имя Ивана Евстафьевича Хандошкина и входит в двадцатку лучших в стране.

Я постаралась подавить смешок. Двадцатка лучших была не самым удачным комплиментом, учитывая, что всего в стане оперных театров было не многим больше.

– Исключительно благодаря пожертвованиям одного мецената, – с предельной серьезностью постаралась ответить я.

– Благодарю, – кивнул Герман, но сам же не выдержал и улыбнулся. – Возвращаясь к нашей Терпсихоре… она появилась здесь в девяностые годы, и именно из-за ее появления я, по большей части, и начал восстанавливать весь театр.

– Сама выросла? – недоверчиво покосилась я на дерево. – Она волшебная?

– Что-то вроде того, – уклончиво ответил Герман, а затем вдруг хитро прищурился. – Станцуй начало «Спартака».

– Что?

– Ну я же знаю, что ты тренировала партию для фестивальной постановки. Покажешь?

– На мне даже пуант нет, – я не понимала, к чему он клонит. Зачем танцевать здесь? В подвале? Вряд ли его смущают посторонние, ведь одно его слово, и весь театр закроют без объяснения причин. – Я же в джинсах…

– Хотя бы сделай пару па, – настаивал Нагицкий с непривычной для него мягкостью, – пожалуйста.