Рогатый папа

«А пожар? Если Антон его подстроил, то почему сам же чуть не сгорел?» – мелькнула подозрительная мысль, но тут же была отброшена. Почему, почему… Перестарался, понадеялся, что Нагицкий, если что, вылечит своей силой.

– Я еще раз спрашиваю, – приторно-сладким тоном повторил Герман. – Что. Это. Было?

– О, извини. Помешала твоим коварным планам по ломанию чужих жизней! – меня буквально трясло от плохо сдерживаемого гнева. Злость, отошедшая было на второй план из-за страха, вновь начала поднимать голову.

– То, что Антон оказался замешан в несчастных случаях вокруг тебя, сюрприз даже для меня, – он поморщился. – Я тут не при чем. Сам теперь его ищу.

– Да что ты говоришь! Так я тебе и поверила!"

"– Ирочка… – Нагицкий вздохнул, снова перейдя на этот раздражающе приторный тон. – Веришь ты мне или нет – это дело десятое.

Его рука скользнула к моему лицу, убирая прилипшую, мокрую от умывания прядку. В его глазах промелькнуло что-то знакомое, что-то, от чего щемило внутри и начинало быстрее стучать сердце.

– А теперь дай пройти, меня ждут дела, – он сделал шаг в сторону, а меня словно обдало холодом.

Обхватила себя руками в попытке хоть как-то согреться.

– Торопишься к своей новой любовнице? – прошептала я, скорее даже не к нему обращаясь, а говоря это самой себе.

Мужчина, успевший почти дойти до двери, вдруг остановился и удивленно хмыкнул:

– Что я слышу. Ты ревнуешь?

– Нет! – поспешно выпалила я, слишком поспешно. – Я просто счастлива, что ты себе нашел новую жертву для своих манипуляций. Вот только держи эту змею на привязи!

Герман сглотнул, прикрыл глаза, словно справляясь с собой:

– Новую жертву… как мило, – протянул он. – Ты совсем ничего не поняла, да?

Злость исказила его лицо.

– Я – фавн. Я – не человек. Энергетический вампир, если хочешь. Выдерживать таких могут только себе подобные. Если такие, как я, будут долго общаться с простыми людьми, то последствия для людей будут довольно… паршивыми, – он пожал плечами, и на миг на лице отразилась безумная улыбка, до того страшная, что я невольно отшатнулась. – Моя мать покончила с собой. Вернее, даже не с собой. От нее к тому моменту уже и так ничего не осталось. Она покончила с пустой оболочкой, в которую превратилась.

От этих откровений меня начало мутить. Захотелось оказаться где угодно, но только не здесь. Не слышать жестоких слов, не видеть этой страшной улыбки, с которой он говорил. И, вместе с тем, какая-то часть меня, напротив, желала разделить с ним это горе, утешить, обнять. Сказать, что все это позади. И я отчего-то знала, что меня он таким способом опустошить не может. Ведь рядом с ним никогда мне не было плохо, никогда я не начинала танцевать хуже, теряя свой талант.

– Ты не смог спасти ее и поэтому винишь себя? – догадалась я.