Развод. Предатели

В том месте, где раньше было теплое пульсирующее ядро, а теперь осталась лишь стылая пустота, — то, что ты вчера сказал…это правда? Ты действительно все…

Она проглотила последнее слово, но Ланской сказала за нее:

— Просрал? Чистая правда.

Ее недоумение было настолько искренним, что у Ланского снова заболело. Несмотря ни на что она верила в него, считала профессионалом, человеком, который все и всегда держит под контролем, который может решить любую проблему, а если и совершает ошибки, то не успокоится, пока все не исправит.

Не было сил ни юлить, ни придумывать какие-то объяснения своему провалу, поэтому он рассказал все как есть. Про продажного юриста, коварно затаившегося в тени, про проходимцев, готовивших захват не один год. Про то, как он сам, своими собственными руками преподнес им все на блюдечке с золотой каемочкой.

Ланскому хотелось, чтобы Вера спросила про Веронику. Тогда бы он сказал, что вторая жена оказалась банальной корыстной девкой, стремящейся пристроить свою задницу в теплое место. Но вопроса так и не последовало. Веру больше не интересовала его личная жизнь. И в свою пускать его не собиралась.

Вместо этого она строго произнесла:

— Ты должен исправить это. Ты всю жизнь положил на развитие своего дела. Это наследие твоих детей.

— Я постараюсь, — пообещал он и мысленно поклялся, что сделает все ради того, чтобы сдержать это обещание. А у получится или нет – время покажет.

Бывший муж был очень странным.

Настолько странным, что после разговора с ним, я сидела и долго смотрела в одну точку. Думала.

И нет, мысли мои не были ни о нашем прошлом, ни о каком бы-то ни было будущем. В них не было ни тоски, ни «как же там бедный Коленька, надо бежать, спасать, помогать, ведь ему так плохо». А ему и правда было плохо. Только почему-то меня это больше не трогало. Да, жаль чисто по-человечески, и тревога присутствовала, как за отца моих детей, с которым эти самые дети остались. Но на этом все.

Я больше не испытывала моральных терзаний и потребности что-то исправлять, во что-то впрягаться и быть верным оруженосцем.

Осенью Ланской освободил меня от этой должности, списав в утиль, как нечто старое и изрядно потрепанное. Но теперь я освободилась сама. Сбросила оковы сожалений, печали по прошлому и могла с уверенностью сказать, что готова к новой жизни.

Да, еще немного грустно. А кто бы обошелся без грусти в такой ситуации? Но это уже не то неудержимое чувство, которое разрывает легкие в клочья, выворачивает наизнанку ребра и превращает сердце в кровавое месиво. Это ностальгия о временах, когда в принципе было неплохо и привычно, щедро приправленная пониманием, что обратно не вернуться.