Ты мой закат, ты мой рассвет

Насколько это вообще возможно, когда речь идет обо мне. Мы оба были счастливы.

И именно после той ночи я понял, что готов дать нам шанс стать чем–то большим, чем просто быть парой на некоторый — возможно, совсем непродолжительный — период времени.

Фасолина, ну надо же.

Пью кофе и на репите просматриваю запись.

Вот он — ребенок. В кулаке поместится как нефиг делать.

И совсем не похож на фасолину. Скорее уж на горошину. Только… Немного примятую, что ли. Такую мелкую, что хочется прикрыть экран телефона ладонью.

Чтобы не замерзла и ничего не боялась.

Логики в этом нет вообще никакой.

Может быть, вот так и просыпается отцовский инстинкт?

Я через силу вливаю в себя кофе, выключаю свет в доме и сажусь за руль.

Даю своей голове решить, куда нужно поехать первым делом.

Представляю, как моя писательница собиралась с духом, чтобы наваять этот десяток строк.

Представляю, как вместо этого ей хотелось примчаться ко мне и всучить какую–то дурацкую игрушку со всякими ванильными намеками. Я знаю, что именно так она бы и сделала, если бы не целая куча дров за нашими спинами, которые мы, не покладая рук, рубили и пилили весь наш короткий дохлый брак.

Наверное, прыгала бы вокруг меня как щенок.

Как повисла бы на шее с моего молчаливого согласия.

Представляю, как вместо этого она снова сидит в проклятом углу и ревет без единого звука.

Не удивляюсь, когда соображаю, что уже хожу между прилавками, набитыми мягкими игрушками.

Задаю консультанту дурацкий вопрос.

И тупо улыбаюсь как дурак, когда девушка тут же приносит мне огромный, размером с мою руку, плюшевый стручок гороха на молнии впереди. Расстегивает его — и показывает, что внутри три смеющихся морды а-ля Горошины.

Просто, блядь, бери эту ванильную хрень, Антошка, и не анализируй, почему все это делаешь.

Я еду к Очкарику. Проскакиваю два красных светофора.

Оставляю машину около подъезда, топчусь на крыльце, пока появится кто–то из жильцов, и молча показываю удостоверение вместо того, чтобы объяснять, почему мне нужно попасть в такую–то квартиру.

Об этом тоже не думаю.

Поднимаюсь на лифте.

Подношу палец к звонку, нажимаю.

Слушаю тишину и вдруг понимаю, что у меня нет никакого плана на случай, если Очкарик скажет, что она вся такая независимая и самостоятельная.

По фигу. Заброшу на плечо и отвезу в наш дом. Посажу под замок. Чтобы больше никуда друг от друга.

Когда за дверью раздаются шаркающие шаги и звук шмыгающего носа, мысленно ругаюсь на чем свет стоит. Ее слезы меня окончательно доконают.

Она открывает дверь: в смешном и явно на несколько размеров больше нужного белом комбинезоне. На голове — капюшон с длинными розовыми ушами. На ногах — чуть сползшие с пальцев толстые носки.

— Ик… — Говорит Очкарик и прикрывает рот рукой.