Расстрельный список

И все думал: ну скоро, скоро засияет неземным светом Свободная Украина. Господи, как же я был неописуемо глуп и беспредельно наивен. Потом я насмотрелся на ту самую незалежность во всей красе. И понял, что все эти УНР, Центральные рады, гетманщина – это неописуемый хаос, широчайшая безответственность и звериная жестокость и к своим, и к противникам. С того времени решил, что украинства в природе быть не должно. Вот и искореняю его по мере сил. В том числе и тех самых национальных интеллигентов, о которых мы твердим.

– Слушай, а ведь это благодаря тебе прихлопнули «Совет Вызволения Украины». Признавайся, сколько на твоей чекистской совести заморенных профессоров, тружеников Академии наук Украины? – засмеялся я. – До сих пор ведь вся Европа стенает горько, как коммунисты видных ученых со света сживают.

– СВУ? Ох, там такие ученые были. Ненаучные фантасты похлеще Жюля Верна. И совсем не безобидные фантазеры, а расчетливые мистификаторы. Я все же историк в прошлом и даже публицист, но места себе по своему образованию на Украине найти не мог. А как только с ними сошелся на короткой ноге, вступил в их организацию, так меня сразу в Киевский университет пригласили лекции читать, чуть ли не ковровую дорожку выложили. Стали мои статьи издавать в советской научной и общественно-политической печати. То есть у них везде все схвачено было. Этот Совет Вызволения за считаные годы фактически взял под контроль гуманитарную науку, публицистику, педагогику, работу с подрастающим поколением. И так умело и коварно действовали. То, что я посодействовал их закономерному краху, – не жалею ни секунды.

Мне на миг показалось, что он хочет убедить в этом не столько меня, сколько себя самого.

– Знаешь же, что судили членов организации в здании Харьковской оперы открытым судом, – продолжил Петлюровец. – Даже шутка была: «Опера СВУ, а слова ГПУ». Меня объявили в розыск как пособника. Где и числюсь успешно до сей поры. Благодаря этому приобрел авторитет в антисоветском подполье, которым мы сейчас успешно пользуемся.

– А чем займешься, Борис Александрович, когда всех вражин передавим? – спросил я заинтересованно. Все же Петлюровец был человеком сильно неординарным и мне интересным.

– На наш век врагов хватит. И на век наших детей, наверное, тоже… А если на покой? Мечта – написать увесистый фолиант, где изложить всю суть этой пошлой националистической камарильи, ее историю и незавидное будущее. Только ведь не напечатают. И лекции читать не дадут.

– На дадут, – согласился я.

– Пока эта болезнь коренизации и украинизации не войдет в опасную для жизни государства стадию, так и будем маяться мороком нерушимой дружбы народов. А болезнь такую еще не всякий и вылечит.

– Ладно пугать, – улыбнулся я. – Вылечим.