Расплата. Отбор для предателя

— Я не уберег её, я виноват в её гибели.

Я чувствую, что он хочет сказать что-то ещё, но не решается.

— Я слышала, что она умерла родами, и вы ничего не могли поделать. — Я радуюсь тому, что он отпустил меня, и теперь, задавая этот вопрос, я чувствую себя так, словно втыкаю нож ему в сердце, видя, как больно ему думать об этом. Зная, что всё, что он говорит, — неправда и что ему будет стоить больших усилий отвечать на этот вопрос.

Я вижу, как руки его начинают дрожать. Он словно бы собирается с духом, молча глядя на меня, как будто действительно собрался всерьёз и честно отвечать на этот вопрос. Но ведь он никогда не признается в том, что сделал. Никогда и никому.

— Она не… она могла жить, — говорит он. — Я мог спасти её, но не сделал этого. Я мог что-то сделать, но был ослеплён горем и отчаянием.

Еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться мерзавцу в лицо. На мгновение в голове у меня промелькнула безумная мысль, что он может открыться Адриане, рассказать ей всю правду, позволить ей решать, сможет ли она быть рядом с ним, зная эту правду.

Это был бы поступок мужчины. Но гордость Ивара никогда не позволит ему сделать этого. Ивар не признает своих ошибок, даже если речь идёт о жизни и смерти.

— Вы могли спасти её и не спасли?

Однако я с удивлением вижу, как по его щекам катятся слёзы. Он не сдерживает их и не отворачивается от меня.

— Я могу сказать тебе всю правду, Адриана, — быстро говорит он и берёт моё лицо в свои руки. — Только тебе одной на всём свете я могу сказать правду.

— Правду? — спрашиваю я, чувствуя странную дрожь. Неужели он…

— Да, только тебе одной.

Вдруг его лицо искажается гримасой боли, и он издаёт то ли рык, то ли стон.

Ивар делает судорожный вдох и начинает кашлять. Он делает шаг в сторону и едва не падает на землю. Его тело трясётся в конвульсиях и содрогается от страшного кашля. Он жадно хватает ртом воздух, и я вижу, что лицо его становится буквально за секунду бледным, как полотно.

56"

"— Подожди, — хрипит он, — подожди минуту. Он снова содрогается всем телом и кашляет, упираясь рукой в землю, стоя на коленях, словно совсем обессилел, и ноги не держат его. Он вытягивает руку, видя, что я пытаюсь помочь ему.

— Нет, всё в порядке, — говорит он и пытается снова встать на ноги, но я вижу, как от его лица отливает кровь, и губы его становятся бледными, почти белыми, а огонь в глазах угасает, так что они становятся совсем человеческими. И тут я впервые в жизни вижу в этих глазах страх.

Его буквально скручивает от боли, и он стонет и снова кашляет. Как бы я ни относилась к нему, в эту секунду у меня возникает только одно желание — как-то помочь ему.

— Что с вами? — спрашиваю я, чувствуя, что боюсь за его жизнь.