Словно в раю

– По крайней мере, это роман вновь разожжет во мне любовь к пирогу с голубями.

– Я попрошу повариху приготовить его тебе на завтра, когда мы уедем. – Она внезапно посмотрела на него. – Ты же знаешь, что мы завтра уезжаем в Лондон?

– Да, твоя мать мне говорила.

– Мы бы не уехали, если бы не были уверены в том, что ты выздоравливаешь, – заверила его Онория.

– Знаю. И я уверен, что у вас много дел в городе.

– На самом деле, это из-за репетиций.

– … музыкальным вечером.

Музыкальные вечера Смайт-Смитов. Мысль о них довершила дело, начатое крестоносцами. Ни один живой мужчина не в состоянии пребывать в романтическом настроении, когда его посещает воспоминание о вечерах Смайт-Смитов или возникает угроза их посещения.

– Ты по-прежнему играешь на скрипке? – из вежливости спросил Маркус.

Она насмешливо посмотрела него:

– Вряд ли я успела бы освоить виолончель за последний год.

Глупый вопрос. Но единственно возможный вежливый вопрос, который пришёл ему на ум.

– А ты уже знаешь, когда запланирован концерт в этом году?

– На четырнадцатое апреля. Уже скоро. Осталось чуть больше двух недель.

Маркус взял ещё кусок пирога с патокой и стал жевать, раздумывая, как долго продлится его выздоровление. Три недели, не меньше.

– Как жаль, что мне не удастся приехать, – проговорил он.

– Тебе действительно жаль? – Онория явно ему не верила. Маркус не знал, как это понимать.

– Ну, конечно, – ответил он, слегка запинаясь. Ему никогда не удавалось красиво врать. – Я не пропустил ни одного выступления за много лет.

– Я знаю, – сказала Онория, покачивая головой. – Это настоящий подвиг с твоей стороны.

Он посмотрел на неё.

Она посмотрела на него.

Маркус внимательно вгляделся ей в лицо.

– Что ты имеешь в виду? – осторожно спросил он.

Щёки Онории слегка порозовели.

– Понимаешь ли, – заговорила она, глядя на совершенно пустую стену, – я знаю, что мы играем не … э-э…

Она кашлянула и продолжила:

– Есть какой-то антоним к слову «неблагозучно»?

Маркус смотрел на неё, не веря собственным ушам:

– Ты хочешь сказать, что знаешь, что вы играете… как бы это сказать…

– Что мы ужасно играем? – закончила она за него. – Ну, конечно, мне это известно. Ты думаешь, я идиотка? Или глухая?

– Нет, – ответил Маркус, растягивая слог так, чтобы выиграть время на размышления. Но что хорошего эти размышления могли ему принести, он не знал. – Я просто думал…

И на этом Маркус Холройд остановился.

– Мы отвратительно играем, – сказала Онория, пожимая плечами. – Но нет смысла закатывать истерики или хныкать. Мы ничего не можем с этим поделать.

– Больше заниматься? – осторожно посоветовал Маркус.

Он бы ни за что не подумал, что у человека на лице могут быть одновременно уживаться презрение и изумление, но Онории это удалось.