Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Он снова решительно привлек меня к себе, сказал, глядя в глаза, четко произнося каждое слово: «Безусловно, наши с тобой отношения не являются секретом либо тайной для остальных наших ребят. Нас тут немного, и, естественно, мы все и всё знаем друг о друге. Так что из этого? Я не стыжусь своих чувств перед друзьями, как, возможно, стыдишься ты перед своими подругами. Я люблю тебя и, ты знаешь это, серьезно связываю с тобой в мыслях всю свою дальнейшую жизнь. Так вот. Мои друзья знают об этом, как знают также и о том, что я тебя ничем не обидел, никогда не проявлял к тебе неуважения и что мои отношения к тебе – постоянно сугубо джентльменские. Что, разве это не так и разве я не прав? Скажи, моя глупенькая, ведь тебя волнует именно эта сторона? И знаешь, напрасно тебя так расстроило упоминание одного из моих товарищей о твоих, безусловно, редких способностях, которыми я, возможно, и похвалился когда-то!»

В общем, к моему величайшему изумлению (впрочем, изумление это пришло гораздо позднее, когда я, уже лежа в кровати, невесело анализировала все происшедшее в тот вечер), в общем, я хочу сказать, что неожиданно дело постепенно повернулось так, что Роберт во всем оказался прав, а я же, глупая, злая девчонка (и за что только он любит меня – такую?), лишь зря огорчаю его своими смешными подозрениями и необоснованными упреками. Ему следовало бы, конечно, сурово наказать меня за это, но он, как истинный джентльмен, не помнит зла и, чтобы я впредь была умницей, сейчас просто зацелует любимую до потери сознания…

За этим занятием и застала нас заглянувшая в кухню страшно встревоженная, а затем и немало сконфузившаяся («Ах, какой пассаж!») мама. Приоткрыв дверь, она молча, в сердцах, швырнула на пол шинель Роберта (в пылу объяснений мы забыли снять ее с гвоздя в коридоре), красноречивым, сердитым жестом велела ему срочно исчезнуть. Оказывается, кто-то стукнул во входную дверь, а мы не слышали. Роберт, подхватив шинель, молниеносно скрылся в кладовке (я услышала, как скрипнула оконная рама), а в коридоре в тот же миг раздался знакомый визгливый голос… Эрны.

Недоумевая, зачем это она – впервые за два года – пожаловала к нам? – я наскоро привела себя в порядок – охладила водой лицо и пригладила волосы – и, стараясь скрыть свое смущение перед мамой, вошла в комнату. Эрна сидела на диване и с интересом оглядывалась вокруг."

"– Как у вас мило, – сказала она, льстиво улыбаясь мне. – Так чисто. И даже зимний букет на столе. – Ее взгляд задержался на моей «экспозиции». – А эти фотографии…

– Это наш Ленинград, – сказала я с гордостью.