Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

День и ночь сварливо бурлит в огромных котлах, то и дело брызгаясь горячими плевками и упорно стремясь выплеснуться на пол, ненавистная каша-размазня. Для сна едва удается выкраивать по два-три часа. А о том, чтобы взять в руки тетрадь, – и вообще нет речи.

Но сейчас выпало несколько свободных минут, и я постараюсь, хотя бы очень коротко, описать события последних дней. В понедельник наш приют действительно прекратил свое существование. Ко всему прочему, часть здания оказалась значительно повреждена при бомбежке, и, как считает швестер Хени, это только Божье провидение спасло несчастных стариков от гибели, так как их успели вывезти буквально за несколько часов до налета."

"Швестер Хени и в основном швестер Ани хотели было забрать меня в другую богадельню, но тут как раз выпала свободная вакансия кухонной чернорабочей, и напуганная бомбежками мама («если суждено погибнуть – так вместе») уговорила, – уж не знаю, как ей это удалось, – главного шеф-повара – злую и крикливую фрау Регину – определить меня на освободившееся место. Так все и получилось. Надежда же продолжает трудиться в другом приюте и при наших вечерних встречах не перестает ныть, какой ей теперь достался трудный и вредный «квонтингент». Руфина тоже не работает сейчас на улице, а обслуживает вновь организованную в нашем здании «комнату матери и ребенка». Словом, пока все живы, и жизнь, как ни странно, продолжается своим чередом.

Бомбежки теперь не прекращаются, налеты авиации зачастую случаются и днем. При первых звуках воздушной тревоги весь персонал кухни тоже стремглав бросается в убежище, оставляя на произвол судьбы плюющиеся кашей котлы. А когда возвращаемся – нередко застаем такую картину: черные бока котлов сплошь покрыты слоем неторопливо стекающей на пол каши, она же, размазня, остывающим, неаппетитным серым ковром покрывает внизу пол. «Собрать все обратно в котлы!» – коротко отдает приказание в подобных случаях фрау Регина и, поджав в ниточку тонкие губы, добавляет не без злорадства: «Сожрут всё – и не пикнут!»

Теперь я уже больше не пою при бомбежках, хотя доносящийся в убежище грохот дальних и ближних разрывов по-прежнему переполняет мое сердце острой радостью, ликованием, гордостью. Просто за свое первое, увы, никем по достоинству не оцененное выступление я получила суровые отповеди от пана Тадеуша и Катерины, а от мамы еще вдобавок и хорошую взбучку. Это, конечно, счастье (тут мама, безусловно, права), что перепуганные насмерть немцы-беженцы не донесли в тот раз на меня, куда и кому следует.