Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Ведь теперь поток беженцев, подобно растекающейся лаве, заполнил и балкон, ограничив до предела наше, и без того мизерное, российско-польско-чешское жизненное пространство.

По всей видимости, сегодня – предпоследний день нашей работы в богадельне. Завтра утром должны увезти последних пациентов, после чего нам предстоит уборка помещений, упаковка и складирование оставшегося стариковского и старушечьего барахла. А в понедельник мы с Надеждой должны предстать пред светлые очи нашей начальницы – швестер Хени, и, возможно, приобретем какую-то новую специальность. Однако до понедельника еще надо дожить, что, оказывается, теперь совсем не так просто. До вчерашней ночи все спали более-менее спокойно, а бодрствовали лишь те, кто страдал бессонницей. А вот прошлая ночь наделала в городе большой переполох, из-за которого уже не спал никто. Прилетели соколы с красными звездочками на крыльях и сбросили на город первые «гостинцы» – несколько бомб. Две из них разорвались за два квартала от нашего здания – возле железной дороги, и сегодня весь день ветер доносит оттуда удушливый запах дыма, зловоние тлеющей резины и еще какой-то гадости, отчего беспрестанно слезятся глаза."

"В нашем театре суматоха тоже была огромная. Невесть откуда в зале появились какие-то орущие типы, принялись всех сгонять в подвал. В дверях – толкотня, давка, женский визг, отчаянный детский рев. Наша команда «штадарбайтеров» спустилась в убежище последней. Перешагивая через узлы и корзины (наиболее предприимчивые беженцы захватили с собой кое-какие пожитки), через ноги сидящих, пробрались к одному из ближних отсеков. Снаружи, из-за массивных каменных стен, глухо доносился надсадный вой падающих бомб, бетонный пол то и дело сотрясался под ногами от мощных разрывов.

Наверное, за последние годы я успела отвыкнуть от бомбежек и взрывов снарядов. Было страшно – да. Но одновременно сердце до краев захлестнули радость, восторг, восхищение. Появилось восхитительное чувство упоения (иного слова не подобрать) от сладостного ощущения близкой уже свободы. Мне казалось, что сейчас меня не может убить ни бомба, ни пуля, ни снаряд с той, с нашей стороны, потому что это было бы так несправедливо, так в высшей степени несправедливо! Мне хотелось петь, хотелось крикнуть что-нибудь исключительно дерзкое, да так, чтобы мой голос услышали те, кто сидит сейчас в черноте ночи за штурвалами серебристых машин с красными звездочками на крыльях, и чтобы они поняли, как мы ждем их, как радуемся даже этой разрушительной силе, что исходит от них.

– Руфа, ведь это наши! – крикнула я сквозь грохот сидящей рядом Руфине.