Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

А еще думала о последних словах фрау Гельб, что были произнесены ею буквально вчера, на привале:

«В Евангелии сказано: настанет время, когда все твари будут иметь жилища, а человек потеряет все, в том числе даже свой дом. Теперь это время настало – лисы имеют норы, птицы небесные – гнезда, а нам, людям, негде преклонить свои головы… Это Господь Бог наказал человечество за все совершенные им прегрешения».

Господи Боже мой, – сквозь подступающий сон думаю я, – как долго ты еще будешь наказывать бедных людей. И за что? Сейчас ты милостив к нам двоим – мы сыты, лежим в тепле. Но это – чужое, не принадлежащее нам жилище. Мы на чужой земле, и люди, что рядом с нами, тоже чужие, равнодушные – враги нам, нашей стране. Смилуйся же над нами, Господи. Помоги всем страждущим. Пощади невинных – ведь их большинство, – а виноватых за все людские беды накажи жестоко и беспощадно. Сделай так, и, пожалуйста, как можно скорее, чтобы окончилась наконец эта ужасная, страшная война…

Утром мы не слышали, когда уехали наши кратковременные попутчики, а проснулись от сердитого польского говора. В дверях стояли мужчина, лет сорока, в рабочей робе, и примерно такого же возраста неопрятного вида женщина, как впоследствии выяснилось – муж и жена – фольксдейтчи. Они были оставлены своими хозяевами для охраны поместья (как наши Сима с Нинкой и Линда) и теперь, обнаружив сломанный замок на хранилище и взломанные двери, обвинили нас в самоуправстве, категорически потребовали немедленно возместить ущерб и оставить усадьбу.

– В чем дело, панове? – гордо и сухо сказала я, поднимаясь с топчана. – Во-первых, мы ничего не ломали. Это сделали немецкие солдаты, которые ночью подвезли нас сюда. Во-вторых, мы – русские, и идти ли нам дальше или остаться здесь – пока не решили. А в-третьих… В-третьих, панове, вам не следует так вести себя, не следует кричать на нас. Это может дорого обойтись вам…

Ах, как они, эти два хамелеона – пани Ядвига и пан Иезеф – сразу заюлили, заулыбались, узнав, что мы – русские. И как же я – уже очень скоро – жестоко поплатилась за свое неумное бахвальство! Беспрерывно извиняясь и подобострастничая, супруги рассказали, что в деревне, кроме их двоих, оставлены еще восемь человек и среди них – местный полицейский. Все они с часу на час ждут повторного приказа на эвакуацию, но если русские пани и паненка пожелают здесь остаться – пожалуйста, они не вымолвят никому ни слова. Наоборот, охотно помогут – покажут, где лучше спрятаться… Так что пусть гнетике[63] русские пани не сомневаются. Они оба – истинные польские патриоты, на них можно положиться.

Ну, раз так… Если предавшие единожды свою «Польску» фольксдейтчи вновь почувствовали себя патриотами… Словом, мы решили перед уходом позавтракать.