Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Но оказалось, что это не всегда можно было делать."

"В тот злополучный день движение на дороге опять почему-то застопорилось, и я увидела остановившуюся невдалеке от нас небольшую, человек в двадцать, группу «власовцев». Вокруг них, как всегда, стали собираться чехи, венгры, поляки, «восточники», любопытствующие немцы. Протиснулись поближе и мы с мамой. Уже давно никому из нас ничего не было известно о положении дел на Восточном фронте. Если в первые дни эвакуации позади нас иногда слышался далекий, едва различимый орудийный гром, а как-то с высокой местности я даже увидела над темнеющим горизонтом странную мерцающую розовую полосу, как мне тогда показалось – отблеск далеких пожаров, – то теперь уже долгое время не было никаких признаков надвигающегося фронта. Никаких. Мне хотелось узнать у «власовцев», не знают ли они – а они, безусловно, должны знать об этом! – где и почему застряли опять русские, не прекратилось ли вообще их наступление?

– Товарищи, что там сейчас с нашими? – спросила я, ни к кому конкретно не обращаясь, после короткого, обычного приветствия. – Мы уже давно ничего не знаем о них… Где они теперь?

К моему удивлению, мне никто не ответил. Некоторые «власовцы» словно бы в смущении опустили головы, а самый ближний, что стоял к нам спиной, вдруг стремительно обернулся: «Кто спросил – „где наши“?»

Он смотрел на меня в упор – сероглазый, с рыжеватыми ресницами, с простецким, круглым «славянским» лицом и слегка вздернутым носом, – с виду – обыкновенный русский парень, только в немецкой шинели с нашивкой «РОА» на рукаве и с погонами ефрейтора на плечах.

– Это ты вякаешь про «наших»? Каких ты «наших» ждешь? А ну, отвечай, сволочь!

В его глазах гнездилась холодная ненависть, рука потянулась к кобуре, внезапно перед моим носом блеснул черный ствол нагана.

– Сынок… Ты что?! Опомнись! – Мама с ходу бросилась к «власовцу», пытаясь помешать ему, крепко обхватила его руками. – Не обращай на нее внимания, сынок! Она у меня глупая, недоразвитая, не соображает, что говорит. Это у нее с детства так… Ты же русский, сынок… Пожалей хоть меня! У тебя ведь тоже есть мать…

– Пошла вон! Отцепись от меня! Уйдите, говорят вам! – Стараясь оторвать от себя цепкие мамины пальцы, «власовец» на какие-то секунды отвлекся от меня, и в тот же миг чья-то рука настойчиво потянула меня за воротник пальто назад, а передо мной возникло вдруг незнакомое, широкое плечо. «Ховайся, паненка, але прентко!»[59] – тревожно шепнул чей-то голос. «Абер шнеллер, шнеллер!»[60] – почти неслышно добавил другой. И не успела я опомниться, не успела даже ничего сообразить, как впереди, оттеснив меня еще дальше в толпу, появилось второе плечо.