Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

 – Делает вид, что не смотрит на нас из-за своего брезента, а у самой слюнки текут.

– Надо и их позвать, – кинув взгляд в сторону прицепа, решительно сказала мама. – Тоже ведь люди… Хватит тут на всех.

– Эй, Адольф, – крикнула она в обычной своей манере угрюмо сидевшему на подножке трактора и притворявшемуся, что не замечает нашей дружной трапезы, Шмидту. – Комм сюда… Небось ведь тоже – аух ессен хочешь? Зови к нашему «столу» также свою молодуху и Клару. Комм, комм… Хуна – брюля[58] очень шмектный.

И Шмидт встрепенулся, кивнув согласно в сторону нашего костра, нырнул под полог в кибитку, откуда после краткого совещания появился с вместительной миской в руках, направился к нам. Почему-то в это мгновенье я увидела в нем совсем другого, почти незнакомого человека. К костру шел вконец измученный старик, с осунувшимся, закопченным лицом, с грязными, обветренными, обсаженными цыпками руками, – шел человек, который еще недавно чувствовал себя полновластным хозяином над нами и вершителем наших судеб, а теперь то и дело откровенно заискивал перед каждым, с унижающим его подобострастием заглядывал в глаза. Одна штанина на нем была разодрана сверху донизу, и он неумело зашпилил прореху в нескольких местах крупными булавками. Сквозь дыры прорехи просвечивали грязные голубые подштанники.

У Шмидта дрожали пальцы, когда он протянул маме миску: «Пожалуйста, Ана, налей нам на всех. На троих… Майне фрау и тохтер плохо чувствуют себя». И понес, сутулясь, обжигая грязные пальцы в бульоне, бережно ступая, боясь пролить хотя бы каплю.

Мы все молча смотрели ему вслед, а фрау Гельб задумчиво изрекла, как всегда, с философским подтекстом: «Теперь этот человек многому научился, и еще ему немало предстоит познать… Война не только убивает и калечит людей – некоторых, прежде слепых и глухих к людским страданиям, она делает зрячими, возвращает им слух».

…Военные дороги Пруссии. Та из них, по которой мы шли, запомнится мне, наверное, на всю жизнь. Подчас извилистая, словно замурованная в огненный бетон чудовищная змея, а то – ровная, серой лентой стелющаяся под ноги и упирающаяся далеко впереди в дымчатую кромку горизонта.