Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Мне почему-то казалось, что нам уже больше никогда не придется бывать здесь, что скоро, очень скоро настанут в нашей жизни перемены, за которыми последуют новые заботы, что захватят все наше время, а также все помыслы и думы. «Спите спокойно, – мысленно пожелала я Аркадию и Павлу Аристарховичу. – Светлая память о вас навсегда сохранится в моем сердце… Если мне доведется остаться в живых, я непременно расскажу о вас в России – о вашей безмерной тоске и о такой же безмерной любви к ней. Спите спокойно».

Знакомая березка на могиле Аркадия вся светилась первозданной белизной. Ее тоненькие ветки прогибались под тяжестью сверкающего в лучах холодного зимнего солнца снега. И внизу, на скамейке, вырос миниатюрный снежный сугроб. Рукой я смахнула его, присела на холодные крашеные доски. Когда-то я услышала здесь красивую сказку о возможной своей жизни, которой, увы, никогда не суждено сбыться.

Возвращаясь домой, я, Юзеф и Нинка перелезли через ограду, подошли на минутку к могиле Дитриха. За прошедшие дни тут никого, видимо, не было – снег покрыл ровным слоем пространство вокруг холма, густо припорошил оставленные тремя печальными женщинами гвоздики. Лишь возле гранитной плиты проглядывали из-под снега несколько алых, похожих на кровь, пятнышек.

Варежкой я смахнула с фотографий налипшие снежинки. На меня весело глянули синие глаза."

"– Обидно умирать молодым и красивым, – произнес задумчиво Юзеф. – И сколько их, вот таких статных парней, полегло сейчас по всей земле.

– Знаешь, Юзеф. – Я говорила с трудом, словно бы кто-то недобрый вытягивал из меня слова. – Знаешь, Юзеф, если бы еще три года назад кто-нибудь сказал мне, что я буду искренне жалеть немецкого солдата, я приняла бы эти слова как самое страшное для себя оскорбление. А теперь… Ты знаешь, теперь мне действительно жаль этого немецкого парня. И не только его, а и всех тех, кто вступил однажды в войну агрессивным завоевателем, а затем, хватив полной мерой лиха, понял наконец ее бессмысленность и жестокость, да только ничего уже не смог изменить. Я презираю себя за это слюнтяйство и все равно тоже жалею их.

– Але, то не есть слюнтяйство, как ты считаешь, то есть обыкновенное человеческое сострадание, – убежденно сказал Юзеф. – Доброта, милость к ближнему, сострадание завжды должны быть в людях – без этого не можно жить…

Дома нас ждала большая радость. Оказывается, на одиннадцатичасовом поезде приехали вместе (словно сговорились!) Зоя, дядя Саша и наш Михаил. Как я обрадовалась им! Особенно встрече с Зоей, и с Мишкой тоже, да и с дядей Сашей, конечно. Мой названый «братишка» не меняется, – как всегда, принялся с ходу «тумайкать», насмешничать надо мной и Нинкой.