Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Новоявленный пророк не позволил мне снять его носки и шарф, и я бежала, ощущая приятное тепло в ногах, на шее и… в сердце. Дома, на своей подушке, я обнаружила письмо от Джона с настоятельной просьбой встретиться сегодня. Оказывается, его принес Толька, когда я сидела там, у Степана.

24 декабря

Воскресенье

Сочельник

Будь проклята эта война! Будь трижды проклято ее отвратительное, кровожадное обличье! Мало того что она, словно опытный косарь на лугу, косит рядами, как траву, людей там, на фронтах, – она безжалостно добивает их, уже опаленных ее смертоносным дыханием, и здесь, вроде бы вдали от бомб, снарядов и пуль.

Умер Михаил от Бангера. Не дождался, не смог дождаться своих. А как он ждал! Господи, как он ждал! Ведь еще совсем недавно, сидя вот за этим столом, говорил с надеждой в голосе: «Я верю, что еще поживу. Мне бы только попасть в Россию, увидеть бы только свой дом, близких…» Он страшно боялся, что Бангер отправит его, медленно сжираемого непонятной болезнью, в лечебницу для «восточников», откуда бы он, конечно, уже не вышел, поэтому изнурял себя на работе, старался не отставать от здоровых, чтобы всемогущий хозяин не смог ни к чему придраться. И смерть-то к нему пришла во время работы – при молотьбе стал оттаскивать от машины мешок с зерном, и в это время хлынула горлом кровь…

Хозяйка поместья (самого Бангера не оказалось в тот момент дома) вызвала по телефону деревенского лекаря, но старый «Коси-коси сено» уже ничем не смог помочь Михаилу. «Не надо тревожить этого несчастного, ему осталось совсем немного времени», – угрюмо сказал он хозяйке в ответ на ее брезгливое указание немедленно увезти больного «восточника» из усадьбы."

"Михаил умер в эту же ночь, ближе к утру. Клава вместе с Катариной сидели возле него, вытирали стекающую по подбородку алую кровь. Клава безуспешно пыталась узнать российский адрес семьи умирающего, но он уже не смог ничего сказать – вместо слов из его груди вырывалось хриплое, влажное клокотанье.

Сегодня же Михаила и похоронили. Всезнающая фрау Гельб утверждает, что смерть в церковные праздники, тем более в Сочельник, – большая удача для любого христианина, что, дескать, в такие благостные дни умирают лишь праведники, угодные Богу безгрешные люди, для которых заранее уготовано место в Раю и которых ожидает Царствие Небесное.

Мне же думается – будь даже это так, – вряд ли его, Михаила, утешила бы возможность призрачного, потустороннего благоденствия. Он хотел жить реальной жизнью и, естественно, большей удачей считал бы для себя именно продолжение жизни здесь, на грешной, еще со времен Каина политой кровью и потом Земле.

Лешка Бовкун вместе с Леоном и Джованни сколотили из досок ящик, отдаленно напоминающий гроб, куда и уложили покойного.