Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Хельмут, выпуская его из-под замка, каждый раз предупреждает, чтобы он не засиживался, – видимо, все-таки боится внезапной проверки. Ну а Джонни не хочет его подводить. Был он сегодня какой-то необычно сдержанный, даже гордый. Только, прощаясь на пороге кухни, произнес с прежними теплыми нотками в голосе:

– И все-таки ты еще нездорова – очень бледная. Я посоветовал бы тебе не ходить хотя бы до среды на работу, а лучше хорошенько вылежаться. И тем более не спешить на эти проклятые окопы. Сейчас такая знобкая погода, ты можешь простудиться еще больше.

Когда Джон ушел, я подошла к висящему на стене зеркалу. И правда, очень бледна. Под глазами – темные тени. И голова еще побаливает, и вроде бы опять стало познабливать… Конечно, я еще совсем-совсем нездорова, но разве Адольф-второй позволит мне остаться дома хотя бы еще на пару деньков? Вряд ли.

А на окопы я теперь все равно пойду. Надену опять свой красный берет и все равно пойду.

14 октября

Суббота

Боже, какое несчастье. Какая страшная, нелепая потеря. Умер Павел Аристархович. Это случилось в ночь на среду (а ведь в воскресенье они с Юрой, как обычно, были у нас), – просто лег спать и не проснулся. Заподозрив неладное, Юра утром побежал к нам, но дом оказался закрыт – все, в том числе и Нина, уже были на работе. Тогда он направился в участок. Вахман послал в сторожку полицая, который подтвердил, что смотритель кладбища действительно мертв. Сообщили в городской магистрат, а оттуда – в Данциг, в какое-то русское эмигрантское общество, что занимается вопросами попечительства и опеки. В тот же день вечером прибыли из Данцига две деловые дамы, которые и приняли на себя все печальные хлопоты.

Занятые с утра до вечера проклятой работой, мы и не подозревали о несчастье в кладбищенской сторожке. Юра прибежал к нам накануне похорон, в четверг вечером, и мы трое – мама, Сима и я, оглушенные печальным известием, незамедлительно отправились к Шмидту. Я сказала:

– Завтра хоронят нашего русского друга, и мы все должны проводить его в последний путь. – Слово «должны» я выделила. – Понимаете, мы должны!

Видно, было что-то в наших лицах такое, что на этот раз Шмидт не стал чинить нам препятствий.

– Хорошо. Отпускаю всех, – кисло поморщившись, сказал он. – Вообще-то, могли бы поработать до обеда, ведь похороны, надеюсь, не с самого утра… – Но тут же махнул рукой. – Ладно. Идите. Отработаете этот день в свободное от окопов воскресенье.

Павел Аристархович. Он почти не изменился. Лежал торжественно-строгий, в своем обычном воскресном, черном костюме, в котором приходил к нам на протяжении двух с половиной лет. Воротник белой, туго накрахмаленной рубашки с неизменным галстуком-бабочкой, подпирал гладко выбритый, с синеватым оттенком подбородок.