Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Джонни сбегал в лагерь за граммофоном, а потом притащил еще и аккордеон, и мы то слушали музыку, то разговаривали с вахманом.

Хельмут Кнут – белокурый, 24-летний парень с серо-голубыми глазами, стройный и подтянутый. Он родом из Баварии, а воевал под Сталинградом. Незадолго до окружения был ранен и вывезен самолетом в Фатерланд, где почти около года лечился в госпиталях. У него ранение обоих легких. Говорит он трудно, с хрипом, а при малейшем напряжении, особенно при волнении, переходит на свистящий полушепот. При этом его лицо краснеет, становится одутловатым. Смотреть на него в такие моменты неловко и неприятно, и даже ощущаешь что-то вроде чувства виноватости за собственное здоровье. Войдя в комнату, вахман сдержанно поздоровался со всеми за руку, скромно примостился в сторонке. Было похоже, что он не собирается вступать в разговоры, а пришел послушать других, просто посидеть в компании.

Юзеф первый начал: «Ну что, камерад… Похоже, что войне скоро конец, а Гитлеру – капут».

Немец без улыбки ответил: «Да. Похоже. Теперь недолго. Русские стремительно продвигаются, бои, как вам, несомненно, известно, идут уже на земле Рейха. – Стараясь наладить дыхание, он помолчал немного, затем продолжил: – Но я думаю, что еще много крови прольется, прежде чем наступит конец. Гитлер – помешанный на власти маньяк и убийца. Ему мало того, что ввергнул Германию и германский народ в бездну. Сейчас он готов пойти на любую крайность, чтобы и все остальные народы последовали туда же».

Честно признаюсь, меня смутили подобные прилюдные откровения из уст немецкого солдата, к тому же – вахмайстера, и я почувствовала какую-то душевную неуютность. Джонни тотчас заметил это, пригнувшись, шепнул ободряюще: «Не бойся… Он – свой в доску парень».

Между тем вахман продолжал: «Весь мир проклинает сейчас Гитлера, а вместе с ним и Германию, и будет проклинать еще долгие-долгие десятилетия… Хорошо, что многие из нас, немцев, уже прозрели, начали понимать, что к чему, где зло, а где добро».

Я спросила осторожно: «Вы антифашист?»"

"– Нет. По крайней мере, до сих пор им не был. Но готов сделать все для того – если, конечно, позволят силы и здоровье, – чтобы даже фашистского духа не осталось в послевоенной Германии. – Он снова помолчал, тяжело переводя дыхание, затем добавил с каким-то непонятным вызовом: – Моя Родина, если ей еще суждено существовать, должна возродиться заново, начать новую жизнь, начисто перечеркнув все то, чем жила с 1933 года.

Надо же. И этот молодой, покалеченный на войне немец, как и старый антифашист Маковский, толкует о какой-то новой Германии и при этом, кажется, искренне верит в нее.