Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Прошу тебя, Матка Бозка, будь милосердна ко мне, помоги дождаться!

Сегодня Шмидт выгнал Мишу. О том, что произошло что-то неладное, мы поняли, когда шли с поля на обед. Шмидт попался нам навстречу у входа в усадьбу – бледный, с всклокоченными волосами, с искаженной от ярости физиономией. Пожалуй, я еще никогда не видела его таким разъяренным.

– Не мечтайте и не надейтесь, что вам все сейчас будет сходить с рук! – заорал он, остановившись перед нами и потрясая в воздухе кулаками. – Дармоеды, лодыри, бездельники! Я еще успею всех вас сгноить в концлагере!

Господи, что же опять случилось? Первой моей мыслью было – это снова чем-то насолила взбалмошному Адольфу-второму моя неуступчивая мама, которая ушла с поля на час раньше нас готовить обед. Уже успела! Что же все-таки произошло?

С колотящимся сердцем я поспешила в дом. Мама стояла в кухне, возле стола, где уже были разложены куски хлеба по тарелкам, болезненно морщась, потирала плечо. Бренчала на плите крышкой кастрюля, пахло отварным картофелем и тушеной капустой.

– Только сейчас этот гад вышвырнул Мишу, – взволнованно сказала она. – В буквальном смысле слова. Вытолкал взашей с крыльца. Я попыталась вступиться, так и мне попало. Вопил, чтоб немедленно, с дневным поездом отправился в Мариенвердер на арбайтзамт. Он уже позвонил туда. Если опоздает, рискует тотчас угодить в концлагерь! Даже поесть не дал, изверг, человеку.

– За что он его?

– Не знаю. Вроде бы во дворе опять был грандиозный скандал. Вон Нина с крыльца слышала: говорит, крик стоял, как на худом базаре.

– Наверное, сначала пан побил Михеля, а потом Михель хорошенько дал ему, – затараторила Нинка. – Потому что пан кричал: «Ах ты, лербас, – посмел еще драться со мной!» А Михель ему в ответ: «Только подойди – мало тебе попало – еще получишь!»

Я вбежала в комнату, посмотрела на часы. До поезда оставалось семнадцать минут. Если поторопиться – можно успеть. Спрыгнув с крыльца, я побежала вдоль Гельбова огорода, затем свернула на скошенное ржаное поле, помчалась по стерне, наперерез к станции. Сзади раздался мамин приглушенный голос: «Возьми хоть хлеба да картошки, передай ему». Но я только махнула рукой: мол, некогда, опоздаю.

Мишу я увидала издалека. Он стоял в одиночестве на пустынной платформе – рукава короткого, с поднятым воротником пальто вздернуты, кепка, как у биндюжника, лихо заломлена. Возле ног – знакомый, с засаленными до блеска углами деревянный сундучок. Вдали раздался слабый свисток паровоза.

– Миша! – издали, запыхавшись, крикнула я ему. – Мишка…

Он удивленно обернулся, посмотрел, будто не узнавая, снова безразлично отвернул голову, но уже через секунду летел мне навстречу, оставив свой сундучок на прежнем месте.