Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Неожиданно на сцену выступает Наталка и бесцеремонно предлагает свою персону: «О-се-се, мармеладе… Отдай, хлопец, мне цей подарунок, и я кажу тоби данки… Дякую…»

«Жук» какую-то долю секунды колеблется, затем с кислой улыбкой опускает свой «подарунок» в подставленный Наталкой бездонный карман ее спидницы. В тот же миг со стороны эстакады доносится громовой хохот, и мы трое тоже смеемся, правда, Наталка – несколько пристыженно, «Жук» – неестественно весело, а я – со смешанным чувством досады и запоздалого сожаления. Выскочила, черт подери, – «О-се-се, мармеладе!..».

«Жук» явно желает продлить общение:

– Я знаю, что вы из Ленинграда. Слышал, что это очень красивый город. После окончания войны вы, конечно, вернетесь туда?

– Обязательно!

Теперь вроде бы разговор иссяк, к тому же стоять на виду у всех опасно, но «Жук» вдруг выпаливает новость. Да еще какую!

– С сегодняшнего дня Восточный фронт переместился на немецкую территорию. На германо-бельгийской границе пал первый город!

Мы с Наталкой шумно радуемся, и «Жук», глядя на нас, тоже доволен. Он широко улыбается, говорит уверенно: «Скоро русские будут здесь. Осталось недолго ждать. Самое большое – недели две!»

Две недели. Всего-то четырнадцать дней! Неужели слова этого, такого симпатичного сейчас парня сбудутся? Но если бои идут уже на территории Дейтчланда, то, наверное, возможно и такое. Возможно, а, Господи?"

"Вдали на дороге показался велосипедист, и Наталка толкает меня в бок: «Мабуть, Квашник, падла, хай ему лихо!» Мы поспешно, коротко кивнув друг другу, расходимся. «Я надеюсь, что мы еще встретимся с вами», – торопливо говорит «Жук», но мне уже некогда ему отвечать. Квашник, это действительно оказался он, подозрительно смотрит вслед удаляющемуся англичанину, а на нас с Наталкой привычно рычит сквозь зубы: «Опять сборище! Если еще раз…»

Сейчас я уже обо всем написала, и, хотя на дворе глубокая ночь, спать совсем не хочется. На душе радостное смятение. Неужели только две недели? Четырнадцать дней?

8 сентября

Пятница

Какая дикая, какая черная, беспросветная тоска на сердце, как все надоело, обрыдло, осточертело! Наверное, именно в такие минуты иные отчаявшиеся люди и суют головы в петлю или бросаются на рельсы перед летящим локомотивом. Но я не полезу в петлю и не ринусь под поезд на этой вшивой Грозз-Кребсовской станции. Дудки! И хотя ни мне, ни кому другому из нас неизвестно, как долго еще предстоит нам здесь мучиться и как долго эти нацистские выродки будут еще издеваться над нами, – я все-таки надеюсь, все-таки верю, что дождусь того дня, когда собственными глазами увижу позор, страх и растерянность наших нынешних хозяев. Дождусь! Если, конечно, как говорит Юзеф, этого захочет «Матка Бозка».