Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Но Эрне все же, видимо, удалось уловить суть нашего разговора, и она, между прочим, недолюбливая Анну и Миту не меньше, пожалуй, чем нас, «остарбайтеров», спросила со своей обычной насмешкой в голосе: «Вот вы бежали от русских из своей Латвии к нам, в Германию, а куда же теперь нацелитесь?»

Мита, покраснев еще больше и не удостоив Эрну взглядом, направилась, вихляя бедрами, к своей каморке, а я, подождав, пока Эрна наберет воды, пошла с нею рядом.

«Пророчество» Эрны в отношении запроектированного «Манфреда» с лихвой осуществилось. Коротышка Фриц, отъезжая после отпуска на фронт, оставил ей по себе память, с каждым днем увеличивающуюся в объеме. За последнее время Эрна заметно «расползлась» вширь. Она изменилась внешне и, кажется, еще больше порыжела. Глаза потемнели, приобрели какой-то мягкий свет, а на лбу, на скулах, и на подбородке появились некрасивые коричневые пятна."

"По дороге Эрна рассказала, что вчера получила очередное письмо от Фрица. Он сейчас воюет во Франции, а до этого находился в Югославии, где чуть было не попал в плен к партизанам. Собственно, он уже и попал к ним, и даже был вместе с другими пленными препровожден в лагерь, в горы, но вскоре этот лагерь отбило прибывшее в их часть подкрепление.

– Мужикам-то что? – сказала с тяжким, раздраженным вздохом Эрна, – воюют себе, словно бы в игры играют. Надоест в одном месте – в другое перебросят. Попадут в плен, тут же их освободят. И никаких-то тебе забот… Вон, Фриц пишет – свободного времени между боями навалом – загорают, купаются, по лесу гуляют… А тут… Каждый день – в тревогах, в заботах. С утра уже ломаешь себе голову – чем сегодня накормить детей, что им припасти на завтра, во что их одеть, обуть… Не-ет, быть в наше время женщиной, да еще и матерью – это все равно что тяжкий воз по булыжникам в одиночку тащить.

А вечером мы все впервые были в гостях у итальянцев. Бангер поместил их в «работном» доме, где отвел довольно большую, гулкую от пустоты комнату. Всю обстановку составляют здесь четыре узкие кровати, стол и четыре стула. Три кровати застланы скромными, пестрыми байковыми одеялами, и лишь четвертая под розовым ажурным покрывалом выглядит воздушно-нарядной. В центре ее сидит тряпичная кукла с фиолетовыми бровями и ярко-малиновыми щеками (мне сразу мысленно представилась Генька), на стене красуются вырезанные из каких-то иллюстрированных журналов картинки – несколько жгуче-брюнетистых, слащаво улыбающихся синьоров и томных, золотоволосых синьорит. Я поняла, что розовая кровать – мир надежд и мечтаний Кончитты.

Мы сидели за накрытым белой скатертью столом (наверное, синьора Амалия расстаралась), угощались традиционными спагетти, сушеными финиками, абрикосами и персиками.