Раб лампы

В этот момент дверь под номером 10 открылась ровно на полметра, оттуда высунулась толстенькая короткая рука, поросшая рыжим волосом, и, впившись в мое запястье, буквально втащила меня в квартиру. Пахло сильным парфюмом и чем-то убойно спиртным. Дверь тут же захлопнулась за моей спиной, я услышала, как проворачиваются, запираясь, замки и входят по своим гнездам засовы.

Господин Маркарян оказался вовсе не таким, какими народное сознание — в том числе и мое — представляет себе кавказцев, в частности, армян. Это был невысокий осанистый мужчина с широкими покатыми плечами, внушительным брюшком и смешным рыжеватым хохолком надо лбом. О его нерусском происхождении говорили только нос — длинный, с загибом у кончика — и разрез выразительных глаз. Глаза его, кстати, были голубыми, а волосы — не жгуче-брюнетистыми, как у всего гомонящего рыночного бомонда («Купы арбуз, слющ!»), а почти что светлыми, с легким рыжеватым отливом. Рыжеватой шерстью густо заросли руки и грудь, видневшаяся из-под халата. Кроме того, господин Маркарян был в очках, в интеллигентной такой оправе, что делало его похожим на заштатного библиотекаря, которого непонятно каким ветром занесло в шикарную квартиру и завернуло в дорогой домашний халат.

— Здравствуйте, Женя, — сказал он. — Вы уж меня извините, что я в таком затрапезном виде, и вообще… Я когда вам сейчас все расскажу, то вы не поверите… — в свойственном ему ключе принялся он перескакивать с пятого на десятое.

Я спокойно прервала его:

— Господин Маркарян, нужно, чтобы я вам поверила. Если не поверю, то просто не буду на вас работать.

— Ага. Правильно, — проговорил он, — совершенно правильно. Значит, вот что. Вы проходите в комнаты, что я вас тут держу? Э-эй, как тебя… псих…

— Не псих, Гамлет, а псих-хо…анал-литик! — донесся из глубины квартиры чей-то пьяный глас.

— Ну ладно! Аналитик… а-на-лити… А налей, раз ты… а-налитик! Честное слово, — повернулся он ко мне, — я вообще почти не пью, а за последние дни выпил больше, чем за всю свою предыдущую жизнь.

— Это совершенно неважно.

Он провел меня в гостиную, в которой — в полном соответствии со статусом комнаты — обнаружился гость. Гость этот, уже потревоживший мой слух, теперь предстал во всем великолепии моему взгляду. Это был молодой мужчина лет тридцати — тридцати двух, с аккуратной прической, тотальную «оппозицию» которой представляла его одежда. Он был словно склеен из половинок двух разных людей: верхняя представляла вполне культурного на вид человека в черном пиджаке и белой рубашке, вторая же, очевидно, была позаимствована у какого-то раздолбая, промышляющего выступлениями на народных игрищах в роли Петрушки: оранжевые с желтыми полосочками штаны, тапочки с загнутыми носами… в общем, колоритная фигура.