Путешественница

Джанет схватилась руками за фартук, в волнении перебирая его складки. Она вскинула глаза и крикнула:

— Мне так жаль, тетушка!

Я видела, что ее взор затуманивается слезами. Глаза Джанет были похожи на глаза Эуона.

— Что ты, глупышка, все хорошо. — Я не знала, чего ей жаль, но хотела как-то поддержать ее.

— Нет, не хорошо! Это сделала я! — Джанет была убита признанием, которого не смогла не сделать. — Я сделала… я сообщила Лаогере… И вот тут-то все и произошло — она приехала.

«Ясно. Теперь убивается, бедная». Я выпила алкоголь и отправила стакан на место.

— Я не хотела. Не думала, что все кончится так… Оказалось, что ты… вы с Джейми…

— Все хорошо. Уверена, что когда-нибудь мы бы узнали друг о друге, — рассудила я. И все же любопытство взяло верх: — А зачем ты сообщила ей это?

Лестница заскрипела под чьими-то шагами, и Джанет доверительно склонилась к моему уху:

— Мама сказала так сделать. — Джанет быстро покинула комнату, завидев вошедшую мать.

Мне не хотелось ни о чем говорить с Дженни. Она принесла платье, принадлежавшее кому-то из старших дочерей, и пособила с застежками — и на том спасибо. Я уже была вполне готова, когда сказала ей:

— Я уезжаю. Немедленно.

Дженни не удерживала меня. Убедившись, что я способна мыслить и двигаться, она была готова отпустить меня на все четыре стороны. Кивая, Дженни прикрыла глаза — голубые и слегка раскосые, точь-в-точь как у Джейми.

— Хорошо. Так будет лучше для всех нас, — решила она судьбу моего пребывания в своем доме.

Я уезжала из Лаллиброха уже поздним утром. Стало быть, я больше не увижу этого дома и его жителей. С собой я везла еду и эль — их должно было быть достаточно, чтобы я прибыла к камням сытой, — а также кинжал, чтобы защититься от возможного нападения разбойников. Фотокарточки Брианны я оставила Джейми, хотя поначалу хотела прихватить и их.

Утро было сырым; дождь уже накрапывал из низких туч. Погода готовила Шотландию к более серьезным холодам — зимним. Лаллиброх пустовал, и только Дженни помогала мне взобраться на лошадь.

Чтобы не встречаться с ней взглядом, я закуталась в плащ и натянула капюшон. Тогда, когда я покидала Лаллиброх двадцать лет назад, она плакала и обнимала меня, а сейчас она лишь смотрела, как я верчусь на лошади.

— С богом! — тихо пожелала она.

Я не оглядывалась и уехала молча.

Мерин сам решал, какой путь выбрать для преодоления перевалов, — я поручила коню определять маршрут моего последнего шотландского путешествия и следила лишь за тем, чтобы он направлялся к камням.

Уже к вечеру, с наступлением темноты, мы сделали остановку. Стреноженный конь искал себе пропитание, а наездница спала глубоким сном. Плащ служил мне одеялом, а сон — прибежищем.