Эркюль Пуаро

Корнелия с грустной убежденностью сказала ему:

– Я до конца дней буду помнить это путешествие. Три смерти!.. Как в кошмарном сне.

Ее услышал Фергюсон.

– Это вас культура заела, – резко бросил он. – Учитесь у Востока принимать смерть: эпизод, не заслуживающий внимания.

– Пусть себе, – сказала Корнелия. – Они непросвещенные. Их жаль.

– И хорошо, что непросвещенные. Просвещение обескровило белую расу. Посмотрите на Америку – они же свихнулись на культуре. Гадость какая.

– По-моему, вы говорите чушь, – залилась краской Корнелия. – Я каждую зиму хожу на лекции по греческому искусству, Ренессансу и про знаменитых исторических деятельниц слушала цикл.

Мистер Фергюсон яростно застонал:

– Греческое искусство! Ренессанс! Исторические деятельницы! Тошно слушать! Только будущее, девушка, имеет значение, не прошлое. Три покойницы на борту – ну и что? Велика потеря! Линнет Дойл с ее деньгами, тунеядка горничная, бессмысленная дурища миссис Оттерборн. Неужели вы думаете, что кому-то интересно, живы они или нет? Мне – неинтересно. Я считаю: и слава богу!

– И неправильно считаете, – вскипела Корнелия. – Противно слушать, как вы говорите, говорите – и все о себе, о себе. Я недолюбливала миссис Оттерборн, но ее дочь обожала ее, смерть матери сломила несчастную. Я ничего не знаю про горничную-француженку, но кто-то ее, наверно, тоже любил. А что касается Линнет Дойл, то, не говоря о всем прочем, она была прекрасна. Она была такая красивая, что, когда входила в комнату, дыхание перехватывало. Я дурнушка и тем более ценю красоту. Она была такая красивая – чисто по-женски, – что только в греческом искусстве найдется с чем ее сравнить. Когда погибает красота, это потеря для всех. Вот так.

Мистер Фергюсон отпрянул назад. Он вцепился себе в волосы и яростно рванул их.

– Все, сдаюсь, – сказал он. – Вы невозможны. Вы даже не можете по-женски затаить обиду.

Он повернулся к Пуаро.

– Известно ли вам, сэр, что родитель Линнет Риджвей фактически погубил отца Корнелии? И что же, она скрипит зубами, видя, как наследница в жемчугах и парижских туалетах плывет по Нилу? Как бы не так! Подобно сказочной овечке, она блаженно блеет: «Какая красивая!» Не думаю, чтобы она хоть чуть сердилась на нее.

Корнелия покраснела.

– Да нет, сердилась немного. Папа умер, потому что разуверился во всем – у него ничего не получалось.

– Изволите видеть: немного сердилась.

– А не вы ли сейчас твердили, что будущее важнее прошлого? – вскипела Корнелия. – То было в прошлом, с ним покончено.

– Опять сдаюсь, – сказал Фергюсон. – Корнелия Робсон, я впервые встречаю такую замечательную женщину. Вы не пойдете за меня замуж?

– Не говорите чушь.

– Хотя при сем присутствует почтенный сыщик, предложение мое – искреннее. Кстати, будьте свидетелем, мосье Пуаро.