Избранные произведения. Том III

— Быть того не может… а волки?

— Волки же тоже здесь.

— Догнать их!

— Что там случилось? — Левкой снизу кричит.

— Лагерь кончился! — торжествует Гаузе. — Нет больше лагеря.

— Молчать! Никто лагеря не закрывал. Поплутают по лесу и вернутся. Никуда не денутся. Они другой жизни не знают. Добровольно в лагерь придут. Сейчас быстро покончим с этими и пойдем зеков собирать.

— Как?

— Кидайте на них сверху камни. Бревна кидайте. Все кидайте. Объявляю их вне закона!

И стали охранники камни собирать, пень выворачивают…

— Лезьте сюда, — приказал Чапаев. Подвинулся, место освобождая.

Заползли Полина с Гаузе внутрь мамонта. Чапаев край шкуры сверху закинул, закрыл.

Сотрясается мамонт от ударов, от лишнего груза. Еще камень, еще бревно… вот и пень упал…

И вывалился мамонт из обрыва, рухнул вниз — капитана Левкоя в лепешку, скатился в реку и поплыл словно плот.

— Не догоните! — Чапаев шкуру откинул, наружу вылез, как из подводной лодки.

Но ошибся.

Проплыл мамонт недолго, на мель сел.

Глава 22

Островок посреди реки. У островка и застрял мамонт.

Бегут к берегу охранники, волки, Сталин.

Протока-то глубокая, холодная, не преодолеть вброд. Бегают по берегу, ругаются.

Чапаев на мамонте сидит, с отвращением на кусок мяса смотрит.

— Бессонов! — кричит. — Беги в лагерь. А то тебе стеречь некого будет.

А тот в ответ приказывает:

— Строить плот!

Разбежались охранники по берегу, бревна ищут, плот вязать думают. А Чапаев их мясом дразнит. А тут еще Гаузе добавляет:

— Товарищи военнослужащие! Вас обманывают. Времена изменились. Спокойно возвращайтесь домой, к семьям, к честному труду.

— А я вас засужу! — кричит Чапаев. — Жизни не пожалею! По судам загоняю!

Вздыхают охранники, тянут бревна.

Посреди островка холм песчаный, в нем яма. Теплая, сухая. Ушла туда Полина, Гаузе за ней. Легли рядом на песок. Гаузе ей руку на плечо положил.

— Тебе не противно? — Полина спрашивает.

— А почему?

— Я — убийца. Я человека задушила. Этими руками.

— Он давно умер.

— Для тебя. Для меня — только что. А может, и не умер…

— Полина, не думай, я все знаю о твоем прошлом.

— Ничего ты не знаешь.

— У нас будет дом, работа…

— Ты знаешь, почему я его убила?

— Не это сейчас главное.

— Это. Меня девочкой, в десять лет, к нему привели. Он девочек любил. Поэтому я и руки его узнала. Руки не меняются.

— Ой, — замолчал Гаузе, но руку не убрал. Держит.

Полина подниматься начала.

Тут Гаузе ее к себе двумя руками привлек.

— Милая, забудь…

— Никуда нам от них не деться. Доберутся до нас. Всюду доберутся. Мы же беглые.

А сама гладит его, грязный ватник распахнула, глаза дикие, зеленые, кошачьи. Губы мягкие стали, податливые.

У Гаузе глаза застилает, дыхание прерывается.

— Не надо, — шепчет, — не сейчас…

— Другого не будет.