Избранные произведения. Том III

Уже выходя, Олег обернулся и сказал:

— К сожалению, я не могу оставить тебе мобильник. У меня он один и может понадобиться. Но если что-то случится, сразу беги ко мне. Пойдем покажу.

Они вышли в сад. Уже стемнело. Свет фонаря с улицы казался театральным, очень желтым и очень теплым. Олег пошел не к калитке, а в другую сторону, за дом.

Туда Верка никогда не ходила. Это была зона запустения. Произошла она тоже от бедности. Лет двадцать назад за домом сажали картошку. На пропитание. Потом, когда уже не стало в том надобности, ходить на грядки перестали. Вместо картошки выросла крапива в человеческий рост и какие-то кусты неопределенного названия. И тоже колючие. Не говоря уж о чертополохе.

Сквозь заросли крапивы и кустов была проложена тропинка, словно там прошли путешественники в Эльдорадо. Знаете о такой стране золотых сокровищ в Южной Америке? По телевизору показывали. Но кто проложил тропинку и не взвыл от крапивных укусов — непонятно.

Олег Владиславович встал в начале пробитого в джунглях пути и сказал:

— Если тут пройти, то уткнешься в забор.

— Я тут не пройду, — сказала Верка. — У меня железных лат нету.

— Испугаешься — пройдешь, — усмехнулся Олег.

— Кто ж меня пугать будет?

— Найдутся желающие. Ты же заранее дрожишь.

— Ничего я не дрожу, — обиделась Верка.

— Этой тропинкой дойдешь до штакетника. Там одна планка вынимается. И попадешь на мой участок.

— Там не ваш участок, — сказала Верка. — Что я, не знаю, что он на Бирюзовую выходит? Там Папаня живет.

— Он мне сдал.

Впрочем, что в том удивительного?

Если посмотреть на поселок сверху, то увидишь квадрат. Одна его сторона — Советская улица, довольно широкая, она к станции ведет. В Советскую вливаются узкие улицы, без асфальта. Первая от станции — Вокзальная, там нам делать нечего. Потом наша, Школьная, а следующая — Бирюзовая. Они со Школьной параллельные и отстоят друг от дружки на длину двух участков, понятно? А четвертая сторона квадрата, куда Вокзальная, Школьная и Бирюзовая упираются, — это пруд, мелкий, заросший камышом, нечищеный, в нем даже рыба не водится, только лягушки. А дальше забор санатория для старых большевиков. Правда, старые большевики вымерли, теперь там кто-то другой отдыхает.

— А кто протоптал? — спросила Верка.

— Может, Папаня? — предположил Олег. — Может, ему так короче к станции ходить?

— Он вас пустил, а сам куда?

— А сам в сарайчике спит. Он говорит, что ему там уютнее.

— Ага, знаю, — кивнула Верка. — Он мне говорил.

Она здесь свой человек, старожил, а у Папани никогда не бывала. Знает, что он одинокий, но ей к нему идти незачем. И ему здесь делать нечего. Зачем тропинки протаптывать? Надо будет запретить, подумала Верка.

— Мое окошко в твою сторону выходит, — сказал Олег. — Если темно, ты на него беги.