Призрак со свастикой

 — Работа такая, и опыт жизненный чего-то стоит… Возможно, все не так, как нам кажется. — Он печально улыбнулся. — Подвезут по железной дороге из Лемберга парочку тяжелых горных экскаваторов, пробьются к поезду — не мытьем, так катаньем, вытащат все ценности до последнего серебряного колечка — и все это в полном составе пойдет на восстановление нашего разрушенного войной народного хозяйства… Остается только мечтать, капитан.

— Меня оставляют в вашем распоряжении?"

"— Что? — вышел из оцепенения Шалаев. — Нет. Тебя вызывают в Москву, в наркомат обороны. Приказ о твоем направлении уже получен. Выезжай завтра утром — как раз будет поезд в 9.30 с Фрайбургского вокзала. Сделаем место в купе. Явишься в Главное управление контрразведки к товарищу Шатунову, получишь новое назначение.

— Я могу идти, товарищ подполковник?

— Да иди уж, капитан… На твоем месте я бы в церковь зашел, ну, так, на всякий случай… Ладно, шучу, не обращай внимания. Давай «пять», еще свидимся…

Где они могли еще свидеться? На дальней пересылке? У холодной стенки, заляпанной мозгами тех, кто стоял до них? Остаток дня Павел гулял с Линдой в парке, вернее, в той части парка, где не очень густо падали бомбы. Она уже не смущалась советского офицера, держала его под локоть, игнорируя осуждающие взгляды прохожих. Они о чем-то говорили — банальный отвлеченный разговор. Он ни разу не обмолвился, что завтра уезжает. Заглянули в госпиталь, посидели у кровати Окулинича, который с видом мученика поведал, что пулю вытащили вовремя — еще немного… и уже можно было не вытаскивать. Он подарил товарищу большое яблоко — как память.

Потом они лежали в кровати, Павел кормил ее апельсинами, купленными втридорога на рынке, консервированными ананасами — исчезающей редкостью. Весь остаток вечера не покидали свое ложе — только по нужде да что-то приготовить на кухне. Старая мать ходила мимо спальни на цыпочках. Так, обнявшись, они и заснули, а утром, проснувшись, Павел удивленно констатировал: немцы — тоже люди, временами вспыльчивые, иногда ранимые, и женщины их, в принципе, хотят того же, что и прочие женщины в мире. Немного ласки, мира, уверенности хотя бы в завтрашнем дне…

Он так и не решился сказать об отъезде. Линда улыбалась, льнула к нему, мечтательно закрывала глаза, шептала, что ей плевать на мнение окружающих — и даже собственной матери. В восемь утра она спохватилась: боже, до полудня надо отоварить карточки на хлебопродукты, а там такая длинная очередь!

— Ты пойдешь сегодня на свою работу? — Она прижалась к нему, осыпала поцелуями.

Павел что-то промычал, скорее, отрицательное, нежели положительное.

— Отлично! — Линда спрыгнула с кровати, стала лихорадочно одеваться.