Призрачная дорога

Бабушки ведут себя организованно, лишь одна потеряла челюсть.

Доковыляв до сакрального предмета, она вонзила в него искусственные зубы столь сильно, что челюсть выскользнула изо рта и осталась висеть.

Возникло замешательство, полицейский смотрел индифферентно, водитель не торопился марать руки. Пока старушка справлялась сама, в очереди поднялся ропот. Кто-то съязвил, мол, в ад все эти небось торопиться не будут. Дальше философствования дело не пошло.

Полицейский скучает и рисует дубинкой в пыли какую-то херню.

Слепая девушка сетует на безвкусицу нынешних художников.

Слепая ожидает своего череда в сопровождении елейной особы в косынке.

Обе будто сошли с открытки про Русь, которую мы потеряли.

Уставив в пустоту невидящие глаза, слепая ругает современное искусство, сеющее в умах смуту.

Вера и упорство удержали большую часть очереди от бегства.

Лишь несколько малодушных удалилось.

Я решил плюнуть и уйти, но вспомнил дедушку-ветерана.

Дедушку я никогда не видел, но, по слухам, он был настырный.

Подумав о героическом дедушке, я надел на голову синтетическую авоську, припасённую для покупок.

Под дождём дело пошло быстрее.

Не без исключений, конечно.

Когда впереди осталось всего двое, подъехал ещё один минивэн.

Я не увидел, что именно на этот раз предъявили в качестве аргумента, но пришлось снова уступить. Клиентку несли четверо.

Покойницу, с виду какую-то ненастоящую, подтащили к кресту.

Я подумал, что вот сейчас ей в гроб натечёт и будет мокро. Стоков для воды в гробе небось нет. Чай, не душевая кабина.

Покойница, впрочем, оказалась не ахти, такой всё равно, в луже она лежит или на сухом: лицо сползло к ушам, рот приоткрылся.

Гроб поставили возле креста и, пытаясь соблюдать деликатность в отношении усопшей, стали её за плечи, за уши из гроба выворачивать и к кресту прикладывать.

Двое держали за плечи, один за голову, а четвёртый долго колдовал с челюстью, сначала разжимая её, а затем, надавив на темечко и на подбородок одновременно, прокомпостировал крест мёртвыми резцами.

Я шагнул к кресту и приблизил лицо.

Какой-то час-полтора назад я убил человека.

Забил кирпичом насмерть.

Погубил свою бессмертную душу.

Правда, он изрядно мне надоел.

Вёл себя подло, намеренно разжигал.

Сами видели, какая мразь.

Но всё это меня не оправдывает.

Оправдывает меня лишь то, что я его воскресил.

Обслюнявленные истерзанные культурные слои двоятся перед глазами.

Изглоданный крест терпеливо и монотонно подставляет свою плоть страждущим.

Крест знает, что он – удила, закушенные несчастными, кляп во ртах страдальцев.

Младшим школьником я уступил место тёте в трамвае.

Тётя долго отнекивалась, потом села и принялась меня хвалить. Какой я воспитанный и ладный.

И зубки у меня просто чудо.