Принцип мести

Любовь многолика и зачастую губительна – родительская любовь плодит монстров, слепое чувство безответно влюбленных взращивает эгоистов и жестокосердных людей, евангельская любовь, которая да пребудет с нами всегда, чревата новым варварством, любовь, опять же, зла... В моем случае искусственная, платоническая любовь победила любовь живую, испугавшись ее размеров и последствий, задушила ее в своих нежных объятиях, как тонкая лиана душит плодоносящее дерево. Мне не к кому было обратиться за советом, не перед кем поплакаться – я сам был во всем виноват и получил всего лишь то, чего заслуживал.

Мне было больно. Но имел ли я право упрекать в этом Анюту? Где был я, когда больно было ей?

Наше молчание, полное взаимной укоризны и невысказанных упреков, стенаний и уязвленной гордости, прервал Игнатий, вернувшийся в номер с пакетом, набитым продуктами.

– Извините, если помешал, – в нерешительности остановился он на пороге.

– Нет, что вы, проходите, – почти обрадовалась его приходу Анюта. – Мы уже все обсудили. Дмитрий расскажет вам о том, что надо сделать завтра. Давайте я вам приготовлю что-нибудь на скорую руку.

– Ты любишь готовить? – спросил я, задетый тем, что она уже никуда не торопится, хотя за минуту до этого утверждала обратное.

– Лучше голодная смерть в антисанитарных условиях, чем кухня и работа по дому, – отшутилась она. – Но что только не сделаешь для друзей.

Она сделала ударение на последнем слове, как бы давая мне понять, что отныне раз и навсегда этим закрепляется мой окончательный статус.

– О, да тут есть практически все для настоящего цимиса! – воскликнула Анюта, заглянув в продуктовый пакет. И я понял еще одну вещь: ее нынешний благодетель – еврей.

– Все, забираю это изобилие на кухню, обед через час, а пока довольствуйтесь запахами.

Приготовленный ею ужин вполне соответствовал тому абсурду, в котором я пребывал, и хотя по своим вкусовым качествам он был выше всяких похвал, я поглощал цимис с кислым выражением лица. Даже десерт, состоявший из «стружек» – блюда из миндаля с сахаром, запеченного на противне, не заставил меня повеселеть; мне казалось, что именно таким приторно-сладким, тошнотворным вкусом обладает переполняющая меня ревность.

А потом Анюта, легко попрощавшись, ушла. А я остался. Философы, которых я так почитаю, утверждают, что мы умираем от единственной и уважительной причины: неуважения себя. Мы, собственно говоря, самоубиваемся.

После ее ухода я умирал от того, что меня уже нет и, как мне казалось, уже никогда не будет. Я оказался недостойным той любви, которой когда-то так бездумно пренебрег.

* * *Куда только не заносила меня нелегкая, в какие края. Теперь вот в сопровождении протоиерея и дхармадутты на невидимых колесах судьбы я ехал по Непалу.