Мир приключений, 1969 (№15)

Маруська открыла только после долгого стука,

— Ктой-то? — спросила она, показываясь в проеме за приоткрытой на цепочке двери и подымая лампу. — Ой, — отшатнулась она, — опять с обыском? Вот я напишу в губернию, как мне жить не дают!

— Да открой, Марусь, — сказал Мишка, вставляя ногу между дверью и косяком. — Мы к тебе без дела... Так!

— А ну убери ногу, идол! — завопила Маруська. — Говорю — не открою, значит, не открою!

— Да угомонись, Марусь! — снова попросил Мишка. — Мы выпьем и уйдем себе тихонько!

— Говорю — убери ногу! — кричала Маруська. — А то вот жильцов позову!

— Каких таких жильцов? — спросил Клешков, просовывая голову из-за Мишкиного плеча. — А они у тебя прописаны? Маруська замолчала, разинув рот, потом все же открыла цепку.

— Ну входите, злыдни! — сказала она. — И чего только власть смотрит! А этот туда же: в кожане, а приходит водку лакать!

Оба прошли через темную прихожую на кухню.

На дощатом столе стояли два стакана и блестел при свете лампы, подвешенной у стены, пролитый самогон. Маруська вошла шаркая, поставила упавшую лавку, сказала:

— Пришли, так садитесь! Чего стали?

Клешков и Фадейчев хотели было сесть лицом к внутренним комнатам, но она так настойчиво совала им под ноги скамью, чтобы они сели спиной к двери.

— Сколько нести-то? — спросила она.

— Одну литровку, — сказал Мишка, а когда Клешков раскрыл было рот, дернул его за рукав.

Маруська вышла.

— Кто-то был и смотался. — Фадейчев дернул усом. — Самогон пролил и лавку повалил.

Сашка Клешков неслышно встал и прижался к косяку около раскрытой двери в комнату. Дверь была завешена серой занавеской. Клешкову послышался дальний шепот, потом зашаркали шаги.

Клешков сел на скамью между стенкой и столом, так что теперь ему виден был профиль Фадейчева и вход.

Маруська вошла, неся в руке бутылку с мутной жидкостью, в другой — два ломтя хлеба.

— Ты чем рассчитываться-то будешь? — спросила она. — Чай, советскими?

Мишка вынул пачку денег. Они с каждым днем стоили все меньше, и Клешков посмотрел на Маруську. Ее нестарое еще, распухшее лицо с фиолетовыми пятнами на щеках сразу же зажглось.

— Ты их в сортир отнеси! — заорала Маруська. — Они только там и годны! Чего я с ими делать буду?

Клешкову показалось, что вдалеке скрипнула дверь.

— Приходят, будят добрых людей, — орала еще громче Маруська, — а чем заплатить — не имеют!

Фадейчев сидел весь красный, растерянно озираясь и потея, а Клешков, про себя отметив, что еще ни разу не видел таким беспомощным своего лихого приятеля, внимательно смотрел на Маруську и слушал. Чем больше она поднимала голос, тем больше ему не верилось, что она орет от злости. Он слушал.

— Вот завтра схожу в Чеку, скажу, что ко мне ходите! — кричала Маруська.

Клешков скорее учуял, чем услышал, как по двору идут.