Женский приговор

Да, она страдала, но такого пришибленного вида не имела даже в самые трудные дни. А тут девчонку будто к позорному столбу привязали.

Скорее всего, они ошибаются, и дело тут не во влюбленности в Грайворонского. Катя окружена толпой поклонников, среди них такие красавцы, как Сережа Козельский, а она вдруг отдает сердце невзрачному педагогу! Влюбилась бы еще в артиста или хоть в рокера типа Мостового, тут механизм понятен, но Василий Иванович…

Что-то здесь не то.

Надежда Георгиевна открыла кабинет, поправила перед зеркалом прическу, села за свой стол и сказала Василию Ивановичу, дожидавшемуся в учительской, чтобы пригласил мамашу.

Умышленно или нет, но сегодня Грайворонский выглядел особенно сереньким и пыльным. Рубашка не глажена, голова не мыта, мел на лацкане – просто хрестоматийный образ неудачника.

Катина мама, наверное, была в юности красавицей, но с годами сильно расплылась, и слой пудры не смог скрыть нездорового оттенка кожи, какой бывает от слишком хорошего питания. Одета она была тоже слишком хорошо и от этого выглядела вульгарно.

– Что там моя девка опять натворила? – спросила она с порога и уселась напротив Надежды Георгиевны, не дожидаясь приглашения.

– Опять? Насколько я помню, мы раньше вас не вызывали.

– Да вечно что-то отчебучит, никакого сладу с ней нет.

Надежда Георгиевна солидно кашлянула и поправила шариковую ручку, лежащую на пустом листе бумаги.

– Катя не сделала ничего плохого.

– Ой, правда? Что-то с трудом в это верится. Вы уж будьте с ней построже, мать ей не указ, так, может, хоть учителей послушает.

– Но нам не за что ее ругать, – улыбнулась Надежда Георгиевна через силу, чувствуя, что теряет контроль над разговором.

– Как это не за что? Лентяйка, свиристелка, учиться не желает, одни гулянки на уме. Я давно ей обещала – вот пойду в школу и всю правду там про тебя расскажу, какая ты на самом деле. Ты перед учителями и друзьями притворяешься хорошей, а дома волю себе даешь, ну ничего, я все расскажу!

– Простите, но мы вас вызвали не для того, чтобы вы разоблачили перед нами собственную дочь, – промямлила Надежда Георгиевна. Ею вдруг овладело головокружительное чувство узнавания – она совершенно ясно увидела в этой бабище саму себя.

– Но вы уж будьте с ней построже, научите эту дрянь хотя бы мать уважать!

«Теми же самыми словами, что и я, – устало подумала Надежда Георгиевна, – теми же самыми». Она вдруг вспомнила, как биологичка в учительской распространялась о добродетелях своей ненаглядной Розочки, как та не только успевает учиться на одни пятерки, но еще и по дому помогает. Надежда Георгиевна послушала, да и рубанула: «А моя-то ни черта не делает. На мать плевать хотела, одни глупости на уме».