Приданое

А ты чего это там, никак обед сготовила?

– Сготовила, дедушка, – кивнула Софья, – Я у тебя в запечье мешок нашла с картошкой, а на стене вязанка лука висела, соль вот на столе…

– Всё-то нашла! – подивился дед, – Как же ты с ножом-то управилась? Почистила всё?

– А я, деда, умею, я потихоньку. По дому-то я ведь тоже сама управлялась.

– И то верно, – согласился дед, – Дак, коли, давай вечерять? Да спину мне намажь-ко вот этим настоем, всего закусали проклятые.

– Комары что ли?

– Они самые, злыдни болотные, кровопийцы эдаке, – дед, кряхтя, снял рубаху, обнажив жилистое тело и повернулся к Софье спиной, – Натри-ко, доча, я сам не достану, а страсть как зудит промеж лопаток, терпенью нет.

– Этим, деда? – Софья, засмеявшись, взяла в руки скляночку со стола.

– Ентим самым, да, три посильней. Вот, хорошо, вот спасибо-то тебе, а теперича давай вечерять. Давненько мне никто обеда не готовил, с тех пор, почитай, как старухи моёй не стало. До чего ж любо-то.

Дед, довольно улыбаясь, сел за стол, и пододвинул к себе глубокую миску с дымящейся картошкой.

Так и зажили Софья с дедом в ладу. У деда-то Матвея пасека своя была в три улья, да хозяйство мало-мальское – курочки, коза, огородик небольшой. Потихоньку Софьюшка освоилась у деда, запомнила что, где лежит, дедушка всё ей показал, везде поводил. Стали они с ним и по грибы в лес от избы отходить, по ягоды. Дед не нарадуется на внученьку свою, и Софья оттаивать начала сердцем. Доброе-то слово, известное дело, и кошке приятно, а дед Матвей человеком светлым был, приветливым. Пролетело ещё несколько недель, как однажды заметил дед, что запечалилась Софья, ходит, как в воду опущенная.

– Что такое с девкой? – задумался он, – Чего это она закручинилась? Только, было, всё наладилось, заговорила, поправилась, горе своё забывать стала…

Тут он ахнул и поднёс руку ко рту.

– Да, поди, тяжёлая она?…

Глава 17"

"В тот день, когда Софья окончательно поняла, что не ошиблась, всё было, как обычно. Дед Матвей возился в хлеву, Тюря вычёсывала блох, сидя на крыльце, Афанасий грелся тут же рядом, развалившись под жарким летним солнышком, а сама она хлопотала по дому. Софья резала капусту на щи, сидя за широким деревянным столом, а мысли её бродили далеко отсюда и были такими тяжёлыми, что и троим не поднять бы их. Словно каменную глыбу взвалили ей на плечи, и не было мочи держать её, так и хотелось поддаться, перестать бороться и упасть ничком, чтобы придавила она тебя окончательно, и не страдать больше, не мучиться.

– За что же мне это всё? – беззвучно шептала она, – Не могу больше, не могу.

В избу вошёл дед Матвей.

– Ты чего там бормочешь? Молишься что ли, внуча? – спросил он, прислушавшись.