Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Ни от чего другого!»

Этот момент стал главным в воспоминании о том вечере – и о многих других подобных вечерах на протяжении десяти лет. В воспоминаниях я вижу себя непоколебимой и твердой, словно камень. Поначалу я просто верила в это, но однажды это стало правдой. Я смогла говорить о себе безо лжи. И это не влияло на меня. Он не влиял на меня, потому что повлиять на меня было невозможно. Я не понимала, насколько болезненной была правда. Я подкосила себя. Несмотря на всю одержимость последствиями того вечера, я неправильно поняла важнейшую истину: это не повлияло на меня, потому что так было всегда.

13. Жены ваши в церквах да молчат

В сентябре рухнули башни-близнецы. До этого я никогда о них не слышала. В тот день я смотрела, как врезаются в них самолеты и как эти невообразимо высокие дома рушатся и превращаются в ничто. Отец стоял рядом со мной у телевизора. Он даже пришел со свалки, чтобы посмотреть. Он молчал. В тот вечер он читал Библию вслух – знакомые пассажи из книги Исайи, Евангелия от Луки и Откровения. Он читал о войнах и слухах о войне.

Через три дня Одри исполнилось девятнадцать, и она вышла замуж за Бенджамина, светловолосого фермера. Они познакомились, когда она работала официанткой в городе. Свадьба была очень торжественной. Отец молился и получил откровение.

– Будет война, последняя битва за Святую землю, – сказал он. – Моих сыновей отправят на войну. И не все они вернутся домой.

После случая в ванной я избегала Шона. Он извинился. Через час он пришел в мою комнату. Глаза его блестели от слез, голос дрожал. Он умолял меня простить его. Я сказала, что уже простила. Но я не простила.

На свадьбе Одри я увидела братьев в черных костюмах, и моя ярость превратилась в страх, в предчувствие утраты. И я простила Шона. Простить было легко: в конце концов, приближался Конец света.

Целый месяц я жила, боясь дышать. Но ничего не случилось. Больше нападений не было. Небо не померкло, и Луна не обратилась в кровь. До нас доходили слухи о войне, но жизнь на горе не изменилась. Отец сказал, что мы должны быть бдительными, но к зиме меня больше всего занимали волнующие драмы собственной жизни.

Мне было пятнадцать, и я чувствовала это. Я чувствовала, что бегу наперегонки со временем. Мое тело менялось, наливалось, округлялось, растягивалось, набухало. Мне хотелось, чтобы все это прекратилось, но казалось, тело больше мне не принадлежит. Оно жило собственной жизнью, и ему не было дела до того, как я воспринимаю эти странные изменения, хочу ли я из ребенка превращаться в кого-то другого."

"Все это одновременно и возбуждало, и пугало меня. Я всегда знала, что взрослею не так, как мои братья, но никогда не задумывалась, что это значит. Теперь же я только об этом и думала.