Правила обманутой жены

Погода ужасная. Снег валит. За день до того плюсовая температура была, а ночью заморозки ударили. Под снегом — лед. Я пока дошла — раза два упала. Добралась с трудом до садика, забрала сыночка и пошли мы домой. Еле добрели, хотя до садика близко было. Минут пятнадцать ходьбы. Дома я сразу чай с малиной заварила. Мы лекарства приняли, чаю напились и легли в зале на диван. Лежим, за окном вьюга, а мы под пледом в обнимку. Сережа мультики смотрел в полглаза. А я — на него. Так хорошо нам было! Уютно так! — она закрыла лицо руками и зарыдала.

Платон, как истукан, сидел рядом. Он никогда не умел правильно реагировать на женские слезы. Да и кто знает, как правильно? Одной рукой Платон осторожно обнял ее за плечи. Она вдруг прижалась лицом к его груди, продолжая плакать. Ее узкие и хрупкие плечи судорожно вздрагивали. Платон поцеловал ее в макушку и прошептал:

— Я здесь, с вами. Надя, пожалуйста, не плачьте!

— Извините! — она отстранилась от него.

Платон вскочил, взял со стола бумажные салфетки, протянул ей и снова сел рядом. Надя вытерла лицо и, запинаясь, продолжила:

— Разморенные теплом и чаем с малиной, мы задремали. В обнимку, под пледом. Проснулась я от дикого вопля там, за окном. Сережи не было в комнате. Я вскочила, заметалась, ища его. И спросонья, а также из-за высокой температуры даже не сообразила, что эти вопли снаружи как-то связаны с моим сыночком. Пока не увидела открытую дверь. И не поняла: как такое может быть? Ведь точно помнила, что заперла ее. Я выскочила на улицу. А там… там… Сереженька под колесами машины, — она завыла в голос.

Платон схватил ее и прижал к себе.

— И водитель… испуганный такой… весь трясется и орет: «Не виноват я. Не видел его. Он под колеса прямо бросился! Не успел я тормознуть. Да и никто бы не успел». Я к Сереженьке подошла, а у него глазки закрыты. Он весь в крови и не дышит. Совсем, понимаете? И ножки… ножки… господи! — она судорожно всхлипнула, и Платон еще крепче прижал ее к себе. — Ножки так вывернуты у него, как у поломанной к…к…куклы, — она начала запинаться, пытаясь справиться с рыданиями.

— Всё хорошо, всё хорошо, — шептал Платон, целуя ее в висок. — Всё позади, всё закончилось.

— Потом скорая приехала. Нас с ним забрали в больницу. Я плохо это все помню. Помню только, как Дима приехал в больницу. Сел рядом со мной в коридоре — в реанимацию нас, конечно, не пустили. Глаза у него страшные были, аж белые. Он меня за руку взял, наклонился ко мне и прошипел: «Никогда тебя не прощу! Тебе и нужно было всего лишь, мать твою, двери закрывать. А ты даже этого не можешь!» А я ведь точно помню, что заперла эту чертову дверь! Потому что дверь запиралась на ключ изнутри. Я этот ключ из замка вытащила и положила в карман теплой вязаной кофты. И в этой кофте потом легла спать.