Игра без правил

Глаза Федора Андреевича были блаженно закрыты, слева от него светился зеленым дисплей дорогой стереосистемы, а в губах периодически разгорался и потухал оранжевый огонек тлеющей сигареты. Погодин релаксировал по полной программе, не хватало только бутылки чего-нибудь покрепче да массажиста, а еще лучше – массажистки в наброшенном на голое тело мини-халатике из прозрачного нейлона.

Впрочем, Погодин не выглядел ""новым русским"", отдыхающим после напряженного дня. Юрий несколько секунд колебался, пытаясь сообразить, кого же напоминает ему слушающий музыку Погодин, и не понимая, зачем ему это надо, но тут сравнение наконец отыскалось: Погодин сейчас был вылитый зек, кайфующий на своей шконке в углу барака после долгого, проведенного на лесоповале дня. Немедленно в памяти всплыло название группы, песня которой доносилась из вибрирующих динамиков. Она так и называлась – ""Лесоповал"". И тут Погодин, похоже, что-то почувствовал, резко открыл глаза и щелкнул выключателем настольной лампы. Юрий оторвал плечо от дверного косяка, к которому привалился, отдыхая, и сделал неторопливый шаг вперед.

Глаза Погодина расширились так, что, казалось, готовы были вот-вот выскочить из орбит и двумя веселыми мячиками запрыгать по столу, рот округлился в удивленное ""о"", потом широко раскрылся в безмолвном испуганном ""а"", а потом из него вырвался хриплый и продолжительный агонизирующий вопль, в котором смешались ужас и ярость обманутого в своих ожиданиях человека, почти совершенно заглушенный продолжающей громыхать музыкой и нарочито мужественным, с хрипотцой, голосом солиста.

Юрий запер за собой дверь кабинета, подошел к столу и без предисловий врезал Погодину по носу. Федору Андреевичу показалось, что в носу у него с треском лопнула электрическая лампочка, на мгновение он ослеп и, перестав кричать, закашлялся, захлебываясь хлынувшей из носа пузырящейся кровью.

Протянув руку, Юрий немного убавил громкость звучания стереосистемы и снова повернулся к Погодину.

– Я же предупреждал, что вернусь, – почти мягко сказал он.

– Не жить тебе, волчина, – сказал Погодин, с хлюпаньем втягивая в себя кровавые сопли. Он вспомнил, как выглядел стоявший на карачках в коридоре Гена Бородин, и понял, что произошло там, в переулке. Понял он и то, что хитрить и притворяться теперь бесполезно. – Сдохнешь, гад. Сгною…

Голос, которым он произносил эти угрозы, Погодину совсем не нравился. В нем не хватало внушительности, силы: мешала затекающая в рот из расквашенного носа дрянь, да и страшно было почти до потери сознания.

Больше всего Погодин боялся, что его снова будут бить: терпеть побои он так и не научился, несмотря на богатый опыт. Как и для всякого труса, ожидание боли было для него страшнее самой боли.