В огне повенчанные

А так все можно было бы кончить одним выстрелом.

Немцы работали парами и по трое. Швырнув через борт грузовика трофейное оружие, они стремительно бросались к следующему, распростертому на окровавленном снегу телу. В то время как один из трофейщиков обшаривал карманы, другой что-то делал с лицом.

Метрах в двадцати от Богрова, ближе к трофейной команде, лежал раненный в ноги молоденький красноармеец. Часа два назад, когда над окровавленной снежной равниной только занимался рассвет, этот красноармеец, глотая посеревшими губами грязный снег, прополз мимо Богрова на локтях. Волоча за собой перебитые ноги, он оставлял на снегу кровавый след. В лице бойца не было ни кровинки. Движимый инстинктом самосохранения, как раненый олененок, он полз к лесу, словно там, в лесу, до которого было не более трехсот метров, можно было найти спасение. Но сил его хватило ненадолго. Двадцать шагов, которые отделяли красноармейца от Богрова, он полз, казалось, целую вечность. Он и сейчас из последних сил пытался ползти.

Вглядываясь в снующие фигуры солдат трофейной команды, и красноармеец, как понял Богров, уразумел страшный смысл работы трофейщиков.

Взгляд Богрова на какое-то мгновение встретился со взглядом высокого офицера. Прежде чем склониться к трепыхавшемуся молоденькому красноармейцу, умолявшему не убивать его, офицер окинул взглядом равнину. Богров успел разглядеть его хищноватую улыбку и ровные белые зубы.

То, что сделали два склонившихся трофейщика с лицом молоденького красноармейца, исторгло из груди его душераздирающий, нечеловеческий крик, который тут же был оборван выстрелом в грудь.

«Ищут золотые зубы и коронки… – пронеслась в голове Богрова мысль. – И у кого ищут!..»

Дальний темный лес в глазах Богрова заволокло туманом. Трофейщик снял с убитого красноармейца шинель и пилотку, бросил их в кузов медленно плывущей машины и направился следом за высоким офицером в сторону Богрова.

Непонятно, какие силы всколыхнули Богрова. Но они откуда-то появились. Опираясь на здоровую руку, он, превозмогая боль в ноге, стиснул зубы и сел, вытянув ноги. Одна нога – раненная, без сапога, выше колена была перебинтована набухшей кровью нательной рубашкой и перевязана брючным ремнем.

– О!.. А ты, Иван, я вижу – храбрец! – еще издали, направляясь к Богрову, по-немецки воскликнул лейтенант и неприятно улыбнулся.

– Я это делаю для того, чтобы совесть ваша была чиста!.. – собравшись с духом, на немецком языке ответил Богров и тяжело, надсадно задышал. Голова кружилась. Перед глазами плыли оранжевые круги.

– Что ты сказал, повтори?! – Лейтенант оживился и дал знак солдату, чтобы тот повременил со своей работой.

– Я сказал… Вернее, я хотел сказать, что тевтонские рыцари лежачих не расстреливали.