Каждый час ранит, последний убивает

Идет в свою бывшую комнату и видит куклу Тамы на кровати. Его терзают сомнения, он не говорит ни слова и уже не знает, кому верить.

Тама чувствует себя виноватой. Виноватой из-за того, что так его мучает. Тогда она подходит к нему и шепчет:

– Ничего. Не волнуйся обо мне.

Он долго смотрит на обеих женщин.

С одной стороны, мать. Его мать. Та, что его выносила, выкормила. Да, в общем, и все.

С другой – девчонка, которую он едва знает.

Он оставляет их, бросив единственную фразу:

Как только он переступает порог, Межда бежит к окну. Смотрит, как сын садится в машину и выезжает с паркинга.

– Возвращайся в ванную, – приказывает она Таме.

Девушка ждет кары, поэтому ее не приходится упрашивать. Но появляется Межда лишь спустя пятнадцать минут. Она хватает Таму за волосы и тащит в кухню. Потом толкает так сильно, что Тама падает на пол. Межда ставит на нее стул и садится на него верхом.

Затем она уже не торопится…

Она связывает мне руки за спиной, срывает одежду. Потом снова садится на стул, надевает латексные перчатки и спокойно толчет в чашке жгучий перец.

Сладко улыбаясь, Межда мурлычет себе под нос. Она напевает детскую песенку, что-то вроде колыбельной для малышей.

Когда она встает со стула, я резко вскакиваю на ноги и, несмотря на связанные руки, бегу. Через секунду она вцепляется мне в волосы, и я снова падаю. Она снова тянет меня в кухню. Я ору, поэтому она заталкивает один из ее грязных платков мне в рот. Глаза у меня готовы выскочить из орбит, а сердце – разорваться.

Изри, Господи, вернись! Вернись сейчас же! Посмотри, на что способна твоя мать! Вернись, молю тебя…

Она заставляет меня лечь на живот, я пытаюсь ударить ее пяткой, но мне до нее даже не дотянуться.

Она раздвигает мне ноги и своими цепкими пальцами засовывает в меня перец. Мажет везде, действительно везде. Боль такая, что мне кажется, что я проглотила собственный желудок. Я слышу, как она снова и снова поет эту песенку. Может быть, она пела ее для сына. У нее мягкий голос. Мягкий до ужаса.

Она хватает меня за щиколотки и тащит на лоджию.

– Кстати, он не вернется, – говорит она.

Она уходит, а мне удается свернуться калачиком и, спустя несколько минут, выплюнуть платок. Я глотаю воздух и начинаю кричать. Так громко, что мне кажется, у меня лопнет голова.

Я кричу и кричу. И не могу остановиться.

Межда возвращается со своей адской смесью и, держа меня за шею, умудряется запихнуть ее остатки мне в рот. Я не успеваю выплюнуть эту отраву, потому что она залепляет мне рот скотчем.

– Ну что, маленькая гадина, я же сказала, что ты мне за все заплатишь! – усмехается она.

Дверь закрывается, я бьюсь, как выброшенная на берег рыба. Из глаз текут едкие горячие слезы. Я задыхаюсь. Сгораю заживо.

Межда возвращается с наступлением вечера. Я, скорчившись, лежу в углу лоджии.